Лиля Брик, которую называли музой русского авангарда и которая открыла в Питере салон творческой интеллигенции, рассказывала композитору Родиону Щедрину, как у нее собрались гости.
Ее будущий муж, известный военачальник Виталий Примаков, награжденный третьим орденом Красного Знамени, с гордостью сказал, что вот, мол, только у пяти человек в СССР есть такой орден.
На что Владимир Маяковский мгновенно ответил:
— А такой, как я, — один.
И тут же отозвался основатель русского футуризма поэт Велимир Хлебников:
— А такого, как я, вообще нет.
И он был абсолютно прав. Таких ярчайших талантов, которые столетие назад творили в Питере, действительно больше нигде не было. Они видели мир другим, им открылось то, что оставалось загадкой для остальных.
ЖИВИТЕЛЬНАЯ ГРОЗА
Начало ХХ века — время не только политических революций, но и невероятных перемен в искусстве. Да что искусство — ломалась вся привычная жизнь!
В этой стремительной ломке, сопровождавшейся жадными поисками новых форм и нового содержания, таился громадный заряд революционной энергии, в первую очередь энергии критической, конечно. Это была гроза, но гроза живительная. И она разверзлась над старым искусством, испепеляя все омертвевшее, побуждая к поискам новых путей всякого, кто хотел утвердить свое творческое бытие.
Искусство жило поисками. Все исходили из того, что новое искусство не может быть похожим на «старое». Экспериментировали все! Сегодня поклонники искусства наслаждаются бесценными открытиями их неуемной, несравненной творческой фантазии. Русский авангард обрел мировое признание… А ведь многие годы этих людей не принимали всерьез.
Владимира Маяковского поносили как хулигана, оскорбляющего общественную нравственность! Первые шаги футуристов в Петербурге произвели в тихой заводи благопристойного литературного мирка ошеломляющее впечатление. Программные выступления русских футуристов — от самого заглавия «Пощечина общественному вкусу» до предложения сбросить с парохода современности Пушкина и Толстого, Бетховена и Моцарта, эпатирующий характер выступлений, пресловутая желтая кофта, вызвавшая столько шумихи…
Экспериментировали все, кто искренне любил искусство. А кто не любил и не понимал, возмущались: не трогайте классику!
МОДЕРНИСТЫ И АБСТРАКЦИОНИСТЫ
В представлении очень многих модернисты и абстракционисты — это аферисты и фокусники, которые разыгрывали или просто обманывали простодушного зрителя.
Над модернистами издевались от души. Наибольшее возмущение рождала картина Казимира Малевича «Черный квадрат», которая была выставлена в конце 1915 года в Петрограде. Споры о его творчестве не прекращаются и по сей день. Но сегодня мы лучше понимаем, как возник модернизм и кто такие модернисты.
В начале ХХ века императорская Россия менялась; успешные политические реформы, техническая модернизация, экономические достижения. Обустраиваясь на новых началах, страна добилась невиданных успехов. И особенно заметных в литературе, искусстве, театре, живописи….
Мировое значение русской культуры не вызывало сомнения. Моментом ее окончательного самоутверждения стал короткий по историческим меркам период, начавшийся на сломе эпох: то, что называют Серебряным веком, невероятный взлет русской культуры и искусства.
Владимир Набоков, Николай Гумилев, Александр Блок, Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Александр Куприн, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Всеволод Мейерхольд…
Имена их кажутся совершенно несопоставимыми, полярными, представляющими различные художественные галактики. Но объединяет их чуткость к велениям эпохи, рождающей подлинное творческое беспокойство, непрекращающийся поиск, без которого нет движения и развития и нет, стало быть, стремления к совершенству.
Все они с юности были воодушевлены любовью к искусству, верой в безмерное значение искусства и его неиссякаемые возможности. Огонь творческого беспокойства непрестанно жег их горячие сердца, они никогда не могли успокоиться и сказать, что достигли совершенства. Каждому из них сегодня уже не нравилось то, что он делал вчера.
СЕКРЕТЫ АТОМА И ЖИВОПИСИ
Почему в плавном течении истории вдруг произошел разрыв и наступает какое-то новое время?
Нечто подобное произошло тогда не только в искусстве, но и в науке. В физике и математике. Специальная теория относительности определила границы применения классической физики сэра Исаака Ньютона. Она перестает работать при больших скоростях, сравнимых со скоростью света. И второе ограничение — размеры; классическая механика неприменима к объектам микромира — атомам, электронам и другим элементарным частицам.
Еще до начала Второй мировой войны удалось расщепить ядро урана. При этом высвобождалось огромное количество энергии. Тогда и стало ясно, что это открывает возможность создать ядерную бомбу невероятно разрушительной силы.
Открытие теории относительности и квантовой механики изменило физику. Она стала для многих непонятной. Стремительное развитие науки изменило не только саму физику. Разрушалось привычное представление о природе, которое формировалось классической физикой. Физики разделились на тех, кто понимал современную науку и смог работать в атомном проекте (их было совсем немного), и на тех, кто оказался профессионально непригодным.
И в живописи — то же самое! Появилось целое созвездие живописцев, чей талант поражал современников и чье наследство бесценно. Эти художники, сокрушавшие все и всяческие авторитеты, традиции и каноны, свободно экспериментировали, не обращая внимания на то, что прежде считалось обязательным с точки зрения формы и содержания.
БЛИЗОРУКОСТЬ НЕ ПОМЕХА
Казимир Малевич, создатель супрематизма — важнейшего направления авангарда, своих учеников объединил в группу «Уновис» («Утвердители нового искусства»).
Преданным учеником Малевича стал Илья Чашник, работы которого ныне продаются на аукционах за миллионы долларов. Он-то понимал, почему его учитель написал «Черный квадрат».
«Черное — величайшее состояние беспредметности. Неизвестно, для чего, почему и зачем человеческое существо живет. Это доказывает беспредметную суть человеческого бытия, которое лишь поставлено в определенные условия своего существования или действия, проявляет себя тем или иным образом и во всех препятствиях существующего мира видит смысл или цель. Но это заблуждение».
Супрематисты считали наиважнейшим цвет, поскольку острее других сознавали, что мир стремительно меняется, он говорит на ином языке и обретает иные формы.
«Художники, — писал Илья Чашник, — делятся на рисовальщиков, живописцев и цветописцев. Рисовальщики отделены от цвета… Живописцы подчинены стихии цвета… У живописцев формы избегают линий, а переходят незаметно одна в другую. Их структура скрыта, не прозрачна. Цветописцы — золотая середина… Их структура — строительство ясно видимым рисунком и чистыми отношениями цвето-форм».
Сам Чашник беспредметную живопись воспринимал «как высшее состояние сознания», «культуру магнитных сил, динамического возбуждения, ритма». А «супрематизм — это мироощущение беспредметных, природных и космических сложений».
ОН ВИДЕЛ НЕДОСТУПНОЕ ДРУГИМ
Леон Бакст стал вольнослушателем Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге, прославился очень молодым и стал знаменитым портретистом. Петербургский журнал «Столица и усадьба» писал: «Сейчас Бакст — один из наиболее популярных художников, спрос на него громадный. Рассказывают, что с восьми часов утра к нему трезвонят беспрестанно по телефону поклонники, интервьюеры дежурят часами у его дверей».
Леона Бакста питерский критик Дмитрий Философов запомнил таким: «Характерная черта Бакста — его неискоренимое добродушие и благодушие, соединенные с детской наивностью, которая так и перла из его донельзя близоруких глаз».
Но близорукость не мешала ему видеть, что недоступно другим.
«В каждом цвете, — писал сам Бакст, — существуют оттенки, выражающие иногда искренность и целомудрие, иногда чувственность и даже зверство, иногда гордость, иногда отчаяние. Это может быть… передано публике… Именно это я пытался сделать в „Шахерезаде“. На печальный зеленый я кладу синий, полный отчаяния… Есть красные тона торжественные и красные, которые убивают… Художник, умеющий извлекать пользу из этих свойств, подобен дирижеру».
График и блестящий портретист, он прославился своими театральными декорациями. Особенно теми, что украсили постановки Сергея Дягилева, совершившего революцию в балете. Эта революция не состоялась бы без Бакста. Классик французской литературы Марсель Пруст писал: «Передайте Баксту, что я испытываю волшебное удивление, не зная ничего более прекрасного, чем „Шахерезада“».
«Это была эпоха революции, — вспоминал Наум Габо, — и настоящая революция, во время которой мы до сих пор живем, была начата художниками и учеными… Толпы шумели и негодовали, но коллективное сознание уже было потрясено. Даже не желая того, не осознавая, люди воспринимали сделанное художниками и учеными».
Наум Габо преподавал в Питере в знаменитом Вхутемасе (Высшие художественно-технические мастерские) и мечтал о том, что создаваемые им новые формы изменят жизнь человека к лучшему.
Его брат рассказывал: «Он говорил о значении линии в скульптуре и назначении ее не для изображения границ вещей, а для указания направления скрытых в вещах ритмов и сил. Пространство и время, бесконечность мироздания, весь звездный мир, окружающий нас, — вот, что всегда волновало его».
НЕПОВТОРИМАЯ ЭПОХА
Соединение новой живописи с новым сценическим искусством завораживало. Это еще и время расцвета русского (в том числе питерского) театра, который в ту пору завораживал весь мир.
«Зритель этих премьер, — вспоминал мой дедушка Владимир Млечин, театральный критик и руководитель Театра Революции (ныне Театр имени Маяковского), — могу засвидетельствовать, что в последующие десятилетия мне никогда не доводилось переживать подобное, хотя видел я спектакли поистине чудесные, гармонические и совершенные, волнующие и незабываемые. Были поразительные режиссерские открытия, были изумительные актерские достижения, которые радовали и волновали, трогали, радовали. Но таких потрясений все же не было».
С высоты прошедших лет модернизм видится одной из самых творческих эпох современной истории. Модернисты, которых обвиняли в оскорблении общественного вкуса и разрушении традиций, стали классиками.
Но не только данный им Всевышним талант, но и нечто увиденное, впитанное и осознанное в юности, проведенной в Питере, определило их невероятный успех в живописи. Они оставили нам в наследство великое искусство. Работами их наслаждаются и по сей день.
