При одном лишь упоминании слова «усадьба» нам рисуются дом с колоннами, тенистый сад, заросший пруд, мебель карельской березы или красного дерева. В самом феномене усадьбы, хоть загородной, хоть городской, чудесным образом соединилось высокое искусство с простодушием патриархального быта. Традиция эта пережила века и до сих пор не вышла из моды.
Аполлонов цвет
С самого начала усадьба мыслилась как место отдыха, увеселений, воплощения фантазий. Эти цели отразились в архитектуре и планировке многих фамильных поместий. Их владельцы еще выше поднимали градус — превращая имения в сценические площадки. Так сделал, например, сиятельный граф Николай Петрович Шереметев, украсив село Останкино «и представив его зрителям в виде очаровательном», справедливо полагая, «что совершил величайшее, достойное удивления и принятое с восхищением публикой дело».
Дворец в Останкине граф посвятил Аполлону и выкрасил оштукатуренный под кирпич деревянный дом в «Аполлонов» цвет — цвет утренней зари. В труппе крепостного театра, расположенного здесь же, блистала актриса Прасковья Ивановна Жемчугова.
Узкими проходными галереями театр-дворец, бесспорный шедевр зодчества конца XVIII века, соединялся с симметричными павильонами — Итальянским и Египетским. Последний — ему отводилась роль концертного и танцевального зала — представлял собой копию древнеримского атриума с четырьмя колоннами коринфского ордера. Этот павильон авторства Винченцо Бренны, к слову сказать, недавно был отреставрирован; все детали бережно восстанавливались по дворцовым описям и архивным документам: лепной фриз с изображением крылатых сфинксов и путти, обнимающий зал по периметру, отсылающие к египетской теме сфинксы — они возлежат и на печах, обогревающих помещение, — хрустальные каскадные люстры, создающие впечатление падающей воды. Акцентные детали зала — торшеры в виде античных треножников работы мастерской французского резчика Павла Споля.
Золотые комнаты
Тот же мастер Споль приложил руку к оформлению усадьбы Демидова в Басманном районе Москвы. Покои он оформил резными деревянными элементами, покрытыми тончайшим слоем сусального золота. Именно это потом дало название нарядной анфиладе: ось, на которую «нанизывались» три квадратные гостиные, Голубая, Малиновая, Изумрудная, и спальня, именовалась Золотыми комнатами — за роскошь декоративного убранства, лепных орнаментов, великолепную плафонную живопись и, конечно, за золотые детали, отражавшиеся в многочисленных зеркалах, обрамленных золочеными же рамами.
Иван Иванович Демидов, наследник уральских горнозаводчиков, выйдя в отставку в чине бригадира, решил построить — пусть и на тогдашней окраине, напротив храма Никиты Мученика, — ни много ни мало дворец. Средства, впрочем, позволяли.
За проектом Демидов обратился к знаменитому русскому палладианцу Матвею Федоровичу Казакову. И тот взялся за дело с удовольствием. Об этом говорит торжественный вид симметричной композиции усадьбы, составленной из трехэтажного кирпичного дома и пары двухэтажных флигелей вдоль красной линии переулка. Представительный строгий шестиколонный портик идеальных классических пропорций над цокольным этажом вершит треугольный фронтон со скульптурным гербом. Фасад украшает тонкий и сдержанный рисунок лепнины. Парадную трехмаршевую лестницу Казаков расположил в угловом выступе здания со стороны двора. В парке велел выкопать пруды; в глубине сада — устроить павильон и разбить цветники. Столь же виртуозно архитектор использовал весь набор художественных приемов в решении интерьеров тех самых Золотых комнат.
Дом поэта
Узкий и тихий Армянский переулок намечает границу между Маросейкой и Покровкой. Его название напоминает о том, что с XV века здесь было место проживания армянской диаспоры. Тут же располагалось и солидное владение боярина Ивана Михайловича Милославского, состоявшего в родстве с первой женой царя Алексея Михайловича, красавицей Марией Милославской. Боярские покои в Армянском переулке — четыре просторные палаты на белокаменном сводчатом подклете — имели второй, жилой этаж.
После смерти Милославского усадьбу передали в казну. Затем она пережила череду сменявших друг друга владельцев. Так, в марте 1790 года оказалась в руках капитана второго ранга, тайного советника князя Ивана Сергеевича Гагарина. Князь отличился в Чесменском сражении 1770 года, вместе с графом Орловым участвовал в похищении княжны Таракановой, был гроссмейстером главной Петербургской масонской ложи, близко дружил с историком Николаем Михайловичем Карамзиным и поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым.
Приобретя московскую недвижимость, Гагарин затеял перестройку дома и привлек к делу все того же Матвея Федоровича Казакова. Знаменитый архитектор не стал менять расположение дома на участке; не тронул и его ядра, тех самых белокаменных палат Милославского, сохранив основную композицию. Из нового: между симметричных выступов-ризалитов появились портик и балкон над невысокими колоннами; слева и справа от дома добавились пристройки; парадная лестница стала сразу вести на второй этаж. Казаков, по обыкновению своему, занялся и интерьерами, значительно повысив градус роскоши. Столовая с шестью окнами, двумя печами и выходом на балкон при необходимости превращалась в танцевальный зал, а стены были декорированы спаренными коринфскими пилястрами.
В 1810 году, когда Гагарин умер, выставленный на продажу дом купила семья Тютчевых. Гвардии поручик Иван Николаевич Тютчев и его супруга Екатерина Львовна к тому времени имели уже двух сыновей — Николая и Федора, будущего поэта. В родительском доме в Армянском переулке Федор Иванович Тютчев прожил 12 лет.
Под сенью муз
Неподалеку от тех мест, в Петроверигском переулке, лежат земли, некогда принадлежавшие упомянутому уже семейству Милославских. Здесь, на высоком холме Белого города, стоял храм, освященный в честь вериг святого апостола Петра, впоследствии разобранный. Напротив него были двухэтажные каменные палаты с флигелями, во второй половине XVIII века принадлежавшие графу Ефиму Ивановичу Рагузинскому-Владиславичу. Серб по рождению и авантюрист по характеру, он сделал в России недурную карьеру и даже получил генеральские эполеты. После него усадьба перешла сенатору, философу и масону Ивану Владимировичу Лопухину, чей образ увековечил художник Левицкий. Хозяином имения в Петроверигском переулке успел побывать и директор Московского университета, друг Карамзина Иван Петрович Тургенев.
Примерно за полвека до этого дом сильно пострадал в огне наполеоновского пожара. Два десятилетия спустя на аукционе полуобгоревшее, но частично отремонтированное строение приобрел Петр Кононович Боткин, человек деятельный и незаурядный. Уроженец города Торопца Тверской губернии, представитель рода торговых людей, поднялся он на китайском чае и достиг видного положения. «Чайный король» был дважды женат и имел 25 детей.
Усадьбу Боткин купил, когда на свет появился его одиннадцатый сын Сергей, будущий корифей российской медицины, врач-терапевт. Почти руину новый владелец перестроил в модном тогда стиле позднего ампира. Фасады украсил пилястрами с ионическими капителями и пышной лепниной с античными сюжетами (прелестные горельефы с Афиной, Амуром, Психеей и Аполлоном, окруженным четырьмя музами, можно видеть и сегодня). Тогда же к дому были пристроены парные флигели. Коровник и курятник в усадебном дворе Боткина счастливо соседствовали с интерьерами барского дома, украшенными гобеленами по рисункам Буше, фарфоровыми вазами и резной немецкой и венецианской мебелью. Патриархальность тут вовсе не спорила с пристрастием к европейскому. Ну а на том пустующем участке, где прежде стояла церковь, Боткин разбил сквер для гуляющей публики.
И снова Мельпомена
«Лакомый кусочек», популярная комедия-шутка, осенью 1881 года игралась в маленьком театре, который москвичи называли Секретаревкой. Петр Федорович Секретарев, статский советник, крупный помещик Череповецкого уезда, устроил небольшой частный театр в Нижнем Кисловском переулке и был поклонником Мельпомены, наверное, не меньшим, чем в свое время граф Шереметев. В упомянутой комедии, кстати, дебютировал и не имевший специального театрального образования купеческий сын «господин Алексеев». Вскоре после этого он взял псевдоним — и стал Станиславским.
Театрал Секретарев, мечтавший о пышной усадьбе, в 1850 году оказался владельцем участка, некогда принадлежавшего князю Петру Васильевичу Лопухину в Долгом (ныне Гагаринском) переулке. На ступенчатом рельефе переулка архитектор-эклектик Николай Ильич Козловский, академик Императорской академии художеств, автор проекта церкви Николая Чудотворца «Красный звон» в Никольском переулке, колокольни храма Троицы в Вишняках на Пятницкой, построил Секретареву двухэтажное каменное здание, украшенное ренессансными элементами: фасад с венецианскими окнами он декорировал резными белокаменными полуколоннами и пышным карнизом. В столь нарядной отделке воплотились пристрастия хозяина красно-белой усадьбы к театральным эффектам. Смотрящий на бульвар торец дома отмечал массивный ризалит с порталом, фронтоном и опять же венецианским трехчастным окном в причудливом обрамлении орнаментальной каменной резьбы. У Секретарева во время частых приездов из Санкт-Петербурга гостил архитектор Константин Тон. Окна рабочего кабинета выходили как раз на строившийся тогда по его проекту храм Христа Спасителя.
Завидная невеста
Фамилия Бахрушиных для многих рифмуется с театром. У Алексея Александровича Бахрушина, коллекционера и основателя знаменитого театрального музея, была большая семья, а еще — множество близких родственников, предпочитавших селиться в Замоскворечье. Последнему факту есть простое объяснение: поблизости, в Кожевниках, располагалась суконная и кожевенная фабрика «Товарищества Алексея Бахрушина и сыновей» — семейный бизнес.
Кузина коллекционера Наталья Васильевна Бахрушина, необыкновенной красоты интеллигентная семнадцатилетняя барышня, вышла замуж за Семена Никитовича Урусова, представителя солидного московского семейства, торговавшего шерстью. Отец дал за Натальей в приданое 2 млн золотых рублей.
Урусов, хоть и уступавший жене в манерах и образовании, человеком был честным, надежным и практичным. Недолго пожив на Покровке, решил с семьей перебраться в Замоскворечье, где присмотрел участок на тогдашней Кузнецкой улице близ храма Николая Чудотворца в Кузнецах, поблизости от жилья кузена молодой супруги Алексея Бахрушина. Проект городской усадьбы в 1912 году заказал Ивану Ивановичу Рербергу, востребованному архитектору, строившему тогда здание Брянского (ставшего потом Киевским) вокзала.
И вскоре Урусовы поселились в доме, где черты неоклассицизма прихотливо соединялись с несколько вычурным модерном. Первый этаж украсили колонны тосканского ордера, второй — ионические. Боковой рустованный фасад выделялся трехгранным эркером, остекленным на уровне второго этажа. Центральное окно антресолей обрамили античные вазоны и лепные цветочные гирлянды. В глубокой нише нашлось место для женской головки на подставке. Возможно, это не что иное, как скульптурный портрет хозяйки дома. Интерьеры усадьбы Урусовых отличались простотой и изяществом.
Жизнь коротка, искусство вечно
Книга, раскрытая на странице с латинской фразой vita brevis, ars longa, лежит у ног карлика-монаха. Он охраняет лестницу, ведущую в готический кабинет «человека тонкого ума, очень остроумного… любившего культурную работу больше, чем занятие своим делом». Путти, держащие в пухлых ручках жезл-кадуцей, атрибут бога торговли Меркурия, обнимают картуш. Литера «М» возносится над входом…
Алексей Морозов унаследовал усадьбу во Введенском переулке (ныне Подсосенском) от своего отца, купца первой гильдии Викулы Елисеевича Морозова, основателя бумагопрядильной империи. Унаследовал он и дело — предприятия Алексея Викуловича, прозванного «ситцевым королем», вырабатывали нанку, сарпинку, миткаль, холстянку и иные хлопчатобумажные материи.
Усадьба, доставшаяся ему в наследство, представляла собой большой сад и господский дом с флигелями, сохранивший в основе своей старинные палаты. Дом для Викулы Морозова строил большой поклонник псевдорусского стиля архитектор Михаил Николаевич Чичагов. Фасад он отделал рустом и щедро украсил плодово-ягодными гирляндами, убранными в ниши вазонами и масками. В картуше под львиной мордой начертана дата постройки: 1879-й. Бородатые атланты с грозными ликами, поддерживающие балкон в центральной части, появились позже, в 1895 году. Предположительно, это работа молодого скульптора Сергея Коненкова.
Дом являл собой пестрый калейдоскоп разнообразных интерьерных решений. Из парадного вестибюля на второй этаж вела мраморная лестница. Кессонированный потолок над ней был покрыт гротесками, причудливыми арабесками в помпейской манере, подчеркнут многоярусным карнизом и живописью в технике гризайль на стенах.
Вестибюль, оформленный в египетском стиле, — это уже работа великолепного Федора Шехтеля. Тогда еще молодого, но уже весьма востребованного архитектора Алексей Викулович Морозов пригласил заняться интерьером. Величественная пара лотосовидных колонн, олицетворявшая врата бога Ра, встречала гостей на верхней площадке. Зеркало обрамляли цветные росписи с солнечным диском, фантастическими птицами и крылатыми змеями.
Алексей Морозов был завидным женихом. Например, купец Василий Кокорев, влекомый коммерческим расчетом, прилагал недюжинные усилия, чтобы женить его на своей младшей дочери. Но уклонявшийся от сватовства Морозов все свободное время отдавал коллекционированию, используя каждый момент для поиска новых сокровищ. Русский фарфор XVIII–XIX веков был главной его страстью, фарфор мануфактуры Гарднера, Императорского завода, частных заводов Алексея Попова, Николая Юсупова, Филиппа Батенина, братьев Корниловых… Парадные покои усадебного дома превратились в хранилище предметов разраставшейся коллекции.
Шехтелю предстояло спроектировать не только двухэтажную библиотеку, но и создать целый мир, практически портрет заказчика. В итоге были выбраны готический стиль и темное дерево. Фантазия архитектора била через край, а интерьеры он делал, как сказали бы теперь, «под ключ» — от дверной ручки до вентиляционной решетки.
А еще Шехтель был известным виртуозом по части лестниц. Резная лестница особняка Алексея Морозова с карликом у подножья и взгромоздившимся на столб глазастым драконом — отдельное произведение искусства. Под лестницей — белоснежный камин с гаргульями, геральдическими лилиями и резными головками — предположительно грешников — с разными выражениями лиц.
У камина скрывается потайная дверца в молельню. Свет сюда проникает сквозь цветной витраж. Живописные панно на сюжет «Фауста» — «Полет Мефистофеля», «Мефистофель и ученик», «Фауст и Маргарита» — кисти Михаила Врубеля покрывают стены. Для фриза в библиотеке выбрана тема сатирической поэмы «Рейнеке-лис» Иоганна Вольфганга Гете.
И наконец, в доме есть угловой кабинет в стиле рококо, смахивающий на будуар с французскими гобеленами. И его тоже оформил непревзойденный мастер Федор Шехтель.
