Мы не могли себе позволить не поговорить с ведущим экспертом в области искусствоведения и музейного дела Елизаветой Лихачевой.
Елизавета, мы ценим вас как тонкого эксперта в области искусства и музейного дела. Хочется поговорить о сохранении нашего культурного наследия. Как начиналась охрана памятников в России и как обстоят дела в этой сфере сейчас?
Охрана памятников в России началась приблизительно тогда же, когда началась во Франции и вообще в большинстве стран мира, — в середине XIX века. Явление это — охрана памятников — связано с появлением понятия национальной культуры. До этого вообще не было принято говорить о национальной культуре. Французы связывают рождение системы защиты памятников с именами Проспера Мериме и Эжена Эмманюэля Виолле-ле-Дюка.
(Проспер Мериме в 1834 году стал инспектором исторических памятников Франции. Именно при нем начали системно описывать и каталогизировать средневековые здания, появились государственные программы реставрации, а также была создана основа французской системы охраны исторического наследия.
Эжен Виолле-ле-Дюк был реставратором нескольких значимых памятников. Но, что самое главное, Виолле-ле-Дюк был первым, кто создал теорию реставрации. Он попытался объяснить, как нужно изучать историческую архитектуру, определил понятие стиля, пытался определить, как должны проходить процессы реставрации. — Прим. Елизаветы Лихачевой.)
У нас же охрана памятников связана прежде всего с именем Николая I, который 180 лет назад, 15 мая 1846 года, учредил Императорское археологическое общество. Тогда же формируется перечень зданий, которые не могут быть отремонтированы или каким-либо образом изменены без согласования с учеными, список которых тоже был определен. Это середина XIX века. С этого момента мы говорим о том, что у нас начинают изучать и сохранять памятники на профессиональном уровне.
И когда мы говорим о дореволюционном периоде, то пика процесс изучения достигает приблизительно к 10-м годам XX века, когда заново открываются такие памятники, как, например, «Троица», которую выносят из Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры, реставрируют и впервые представляют более широкой публике, чем прихожане собора.Когда открываются памятники Новгорода, памятники Пскова. Именно тогда впервые описывают и публикуют фрески новгородских церквей: Спаса Преображения на Нередице, церкви Успения на Волотовом поле и храма Спаса на Ковалеве — трех крупнейших древнерусский фресковых циклов.
Церковь Спаса в Нередицах. До начала ХХ века памятник дошел без крупных перестроек, изменялись лишь конструкция кровли, размещение и форма окон, западные пристройки. В 1903–1904 годах архитектором П. П. Покрышкиным проведена первая реставрация церкви, одна из лучших в России того периода: укреплены конструкции, раскрыты и восстановлены многие древние формы (кровля, окна). Фресковая роспись Нередицы практически полностью сохранялась в интерьере вплоть до 1941 года, причем почти в первозданном виде, без записей и поновлений. Имеющаяся качественная фиксация всех композиций (схемы росписи, акварельные копии ХIХ — начала ХХ веков, фотографии) дает достаточно полное представление о характере живописного ансамбля. Фрески, размещенные в девять ярусов, сплошь покрывали стены, столбы и своды храма. Нижние части стен и столбов были украшены характерными для византийских памятников декоративными панелями, имитировавшими мрамор.
Церковь Успения на Волотовом поле — один из лучших художественных ансамблей Великого Новгорода, чьи росписи до гибели во время Великой Отечественной войны сохранились почти полностью, практически не имели изъянов, никогда белились и не записывались.
Церковь Спас на Ковалеве. Роспись храма, завершенная перед самой Куликовской битвой, по мнению художника-реставратора В. Б. Грековой, «отличалась глубокой лирической эмоциональностью, торжественной приподнятостью и внутренней силой. Культ святых воинов отражал национальные настроения в преддверии важнейших исторических событий». Искусствовед В. Н. Лазарев писал, что «этот примечательный памятник стоял несколько особняком в истории новгородского искусства, не находя себе ни одной сколько-нибудь близкой стилистической аналогии в новгородской живописи». В 1941 году храм оказался на линии фронта и был превращен огнем немецкой артиллерии в руины. Сохранилось примерно 30% кладки. В. Н. Лазарев в 1947 году с горечью заключил: «Полных интимности фресок Ковалева мы уже никогда не увидим, ибо погибшее безвозвратно уже не вернуть». Однако подвиг реставраторов опроверг очевидное. В 1960-х годах были проведены раскопки руин, извлечено 450 ящиков фрагментов фресок. Церковь Спаса на Ковалеве стала первым памятником, где был применен метод реставрации живописи на фрагментах, разработанный реставратором А. П. Грековым. Работа продолжается в течение длительного времени. Увидеть фрески из храма, понаблюдать за кропотливой работой реставраторов сегодня можно в Мемориальной мастерской А. и В. Грековых в Новгородском кремле.
Лиза, вы можете говорить о памятниках бесконечно…
Да. Именно тогда открывают и Антониев монастырь, начали описывать памятники домонгольской и монгольской Руси. И именно тогда Грабарь садится писать свою знаменитую «Историю русского искусства», основываясь на проводимых исследованиях. Скажу так: до этого момента русское искусство почти не изучалось.
Итак, пик процесса по охране памятников до революции приходится на 10-е годы прошлого века. А что же после революции?
В 1918 году Ленин с подачи Луначарского подписывает знаменитый «Декрет о памятниках республики», который регулирует систему охраны культурного наследия. Хотя это не помогло его сохранить. Ведь культурное наследие становилось часто жертвой прежде всего идеологических концепций. В первую очередь храмы. Как мы знаем, храм Христа Спасителя взорвали с определенной целью — построить на его месте Дворец Советов. И это далеко не единственный взорванный храм. Некоторым церквям в 1920–30-е годы повезло больше. Их перепрофилировали. Загородные, деревенские или усадебные храмы превращались в какие-то хозяйственные постройки для колхозов или пионерских лагерей. Я, например, отдыхала в пионерском лагере «Синева», который находилась на территории островного монастыря в Мещере. В бывшем соборе монастыря была наша столовая.
В то время охрана памятника довольно жестко просела. Более того, стоял вопрос и о сносе кремлевских стен. Были проекты о сносе всего, что вокруг Кремля, — можно вспомнить хотя бы проект Наркомата тяжелой промышленности. Снесли Казанский собор на Красной площади, планировали снос Покровского собора, того, что мы называем собором Василия Блаженного. Такая вакханалия продолжалась до конца 1930-х годов. Потом началась война. И неожиданно выяснилось, что памятники являются носителями чего-то большего, чем просто информации о проклятом царском режиме, о ненавистном царизме.
Благодаря этому прозрению с начала 1940-х годов — с 1942–1943 года — советские архитекторы стали разрабатывать проекты восстановления исторических городов. Например, Истры, которая очень пострадала от немецко-фашистских захватчиков. Восстановление этого города подразумевает восстановление и монастыря, то есть полную его реконструкцию. Проект, к слову, разрабатывает Щусев. Ну а дальше, когда немецкая армия покатилась на Запад (и это всем известная история), принимается очень значимое решение о восстановлении, реконструкции и реставрации памятников, например ленинградских пригородов и утраченных памятников в Новгороде.
И здесь можно говорить, что именно с этого момента система охраны памятников в нашей стране переживает второе рождение. Утраты наши в ходе Великой Отечественной войны, культурные утраты, были огромны. Некоторые безвозвратны. Например, все знают про Янтарную комнату, но Янтарную комнату можно восстановить. А вот фрески Спаса на Нередице и Успения на Волтовом поле восстановить нельзя. Эти памятники утрачены полностью. Спас на Ковалеве вот уже 80 лет в Антониевом монастыре собирают реставраторы Новгородского музея-заповедника.
Итак, опять встает вопрос об охране памятников. Как будто нужно возрождать Всероссийское общество охраны памятников, которое действовало до революции и прообразом которого было как раз Императорское археологическое общество. И государство берет эту работу под свой контроль — возникают государственные институции, такие как Научно-методический совет по охране памятников при Министерстве культуры, Всесоюзная центральная научно-исследовательская лаборатория по консервации и реставрации музейных художественных ценностей (ВЦНИЛКР), региональные органы охраны наследия…
В рамках министерства культуры союзного возникает департамент, который занимается непосредственно охраной памятников. На сегодняшний день у нас существует такой микс: есть институциональные организации, такие как Мосгорнаследие, и в департаментах региональных тоже есть такие. И именно им делегирована функция охраны и защиты памятников культуры и архитектуры.
Как сейчас выстроена структура охраны памятников?
Есть система памятников, то есть памятники федерального значения, регионального значения, и есть памятники, что называется, несносимые — ОЦО (особо ценный объект культурного наследия народов Российской Федерации). К ним относятся, например, Эрмитаж и Третьяковская галерея, Московский Кремль, Большой театр, Консерватория. Это незакрываемые институции и несносимые памятники. Это если мы говорим про систему охраны памятников довольно грубо, в общих чертах.
Елизавета, когда мы говорим про спасение памятников, от чего их нужно спасать?
Памятники всегда падают жертвой двух вещей. Первое — это идеология. Например, с идеологической точки зрения, большевики, конечно, не могли примириться с тем, что в центре города, в непосредственной близости от Кремля, стоит огромный храм, построенный на народные средства, да еще храм, который сам по себе являлся памятником не только победе в Отечественной войне 1812 года, но и лично Александру I. И перед которым был поставлен памятник Александру III. Поэтому они его снесли. Вот именно так множество памятников пали жертвой идеологии. Множество церквей и церковных построек, и не только они. Дворянские усадьбы были напоминанием о проклятом царизме.
Второе — это деньги. И деньги намного страшнее идеологии! Потому что деньги всем гораздо более понятны. Деньги стоят во главе угла, когда люди сносят памятники, потому что реставрировать и сохранять их гораздо дороже, чем снести. И потом на этом месте можно построить что-нибудь красивое, новое и более, как говорит молодежь, юзабельное. Именно в этом проблема охраны усадеб. Экономики в них нет. Экономически сложно содержать дом каменный, находящийся где-то далеко-далеко или не очень далеко, даже вот в центре нашего города. Такого количества денег нет ни у кого. Ведь не все музеефицируешь.
Как должна строиться экспертиза в сфере культурного наследия, особенно если говорить не о картинах, скульптурах, а именно о памятниках архитектуры? И в прошлом нашем интервью мы обсуждали здание первой АТС на Большой Ордынке. Но и помимо АТС мы видим множество примеров: здание СЭВ, здание цирка на проспекте Вернадского, в который мы ездили, когда были маленькими. Получается, что их сначала хотят снести за обветшанием, а потом оставляют. Можно ли эти качели упразднить или это нерешаемая задача?
Это нерешаемая задача, к сожалению. Вы не можете упразднить качели, потому что есть формальные признаки памятников. Здание как минимум должно быть старше, по-моему, 80 лет, я не помню, честно говоря, точных цифр. Но есть и формальные требования. Здание должно быть старше определенного возраста, оно должно обладать определенным количеством достоинств, его должен построить знаменитый архитектор. И дальше орган охраны принимает решение о внесении здания в списки памятников архитектуры и постановки его на особый учет и охрану. Но при этом есть огромное количество иконических, важных для нас зданий, таких как СЭВ или Большой цирк на проспекте Вернадского, которые по формальным признакам не могут быть памятниками. Тем не менее они для людей очень важны. Чем важно здание СЭВ? Это открыточный, узнаваемый вид Москвы. И мы видим, что иногда какие-то такие иконические здания удается отбить. А какие-то здания просто сносятся и все. Так была снесена гостиница «Россия». Так снесли Дом кино, Киноцентр и еще ряд других важных памятников эпохи советского модернизма. Или «Интурист» на улице Горького. «Интурист» был, в общем-то, не шедевр. Но вот именно такого рода волюнтаристские решения о сносе зданий и возможность для представителей муниципалитетов и региональных властей принимать такого рода волюнтаристские решения без взгляда на профессиональное сообщество — все это приводит в конечном итоге к тому, что наши города превращаются во что-то очень плохо узнаваемое.
Почему мы так близко к сердцу принимаем любой снос: будь то жилые дома, будь то не шедевры, как «Интурист», или памятники архитектуры?
Потому что у людей архитектура формирует среду, которая во многом формирует их самих. Любое изменение этой среды, особенно когда изменения касаются важных сооружений, больших, заметных, являющихся самостоятельным лицом региона или города, у людей это всегда вызывает болезненную реакцию. Поэтому всегда надо искать какой-то компромисс. И к счастью, допустим, с Большим цирком на проспекте Вернадского он был найден. Но есть масса других примеров, когда он найден не был. Это памятники архитектуры, павшие жертвой денег. И таких памятников довольно много, к сожалению.
Какое место в сфере сохранения культурного наследия вы отводите просветительской работе? И что вкладываете в сами понятия «просветительская работа» и «просвещение»?
Замахнулись. Важнейшее место, важнейшее. Потому что просвещение, просветительская работа — это придание памятникам значимости. Понимаете? Если архитектура не имеет ценности, если она никак не используется, она исчезает, какая бы крутая она ни была. И в этом смысле просветительская работа, то есть работа над тем, чтобы люди знали, узнавали архитектуру, понимали, как важно сохранение среды, как важно сохранение памятников, — такую работу могут вести именно те, кто занимается просвещением.
Какая роль в деле сохранения культурного наследия должна быть отведена краеведению?
Краеведы — это первый форпост охраны нашего культурного наследия. Краеведы — это те люди, которые любят свой город или место, где они живут. Пытаются накопать про него как можно больше информации и стараются сделать все, чтобы то, что они накопали, было бы сохранено. Понимаете, и как раз в этом аспекте, как нигде, важна роль просвещения. Известно, что в Москве довольно мощная тусовка москвоведов. Они водят экскурсии. Они основали Союз экскурсоводов. И многие городские экскурсоводы вышли как раз из краеведов, то есть из людей, которые копали информацию про свой город, восстанавливали вещи или имена. И здесь я хочу обратить внимание, что мы с вами получаем забавную историю. Довольно часто большие серьезные ученые могут просто пропустить какие-то не мелкие, но, назовем так, не безусловные памятники, которые, на первый взгляд, казалось бы, совершенно неважны. Пример. Безусловный памятник — дом Мельникова. А вот другие городские усадьбы, коих, например, в нашем городе порядочно было когда-то, могут от больших исследователей просто ускользнуть, поскольку не являются безусловными архитектурными шедеврами. И именно в этом смысле краеведы необходимы. Город — это среда, которая формируется архитектурой. Я уже об этом говорила. Вот эту среду невозможно представить состоящей из абсолютно новой архитектуры, между которой, как фрикадельки в супе, как островки в море, разбросаны шедевры архитектуры. Так не работает. Любой шедевр существует в среде, это важно.
Наш автор в номере, для которого вы даете интервью, называет архитекторов главными визионерами современности. Вы согласны с таким утверждением?
Нет.
Кто же тогда является визионером современности?
На мой взгляд, никто.
Кого из теоретиков архитектуры или архитекторов прошлого не хватает сегодня Москве? И не могу не спросить, кого из них вы бы видели главным архитектором Москвы?
Я не могу ответить на этот вопрос. Я всю жизнь занимаюсь охраной наследия — и как музейщик, и как общественный деятель. А любой архитектор втайне, в глубине души, желает все снести и построить свое. Это качество настоящего художника. Художник прежде всего считает гением себя — и любой архитектор тоже. Они, конечно, могут вам рассказывать, что нет, мы на самом деле за сохранение, но это неправда. Будь это так, ни один архитектор не подписался бы под снос — вот это снесем, какой-то там небезусловный объект, и построим мое.
Они, конечно, никогда в жизни не озвучат это вслух, но это так. Поэтому нет архитектора во Вселенной, которого я с точки зрения охраны наследия считала бы хорошим кандидатом на пост главного архитектора Москвы.
А Щусев?
Конечно, тоже нет. Щусев же Охотный ряд снес.
Следующий вопрос как раз про команду Щусева, которая сыграла большую роль в том, что Великий Новгород, который тоже был разрушен фашистами, остался на том месте, на котором был, и восстановлен был в прямом смысле слова по крупицам. Скажите, сегодня есть кто-то с таким же бережным отношением к восстановлению памятников?
Мы уже поняли, что нет. А при выборе команды Щусева главную роль сыграла целесообразность. Алексей Викторович до революции был одним из основных церковных строителей в стране. Он получил Святого Станислава III степени и Святую Анну II степени за вклад в церковное строительство — за Почаевскую лавру (сейчас это территория Украины. — Прим. ред.) и за Марфо-Мариинскую обитель в Москве. Реконструкция и восстановление Новгорода — это же в первую очередь была работа с церковной архитектурой. Выбор, павший на Щусева, отнюдь не случаен. Он начал свою карьеру с реконструкции храма Святого Василия в Овруче — византийского храма, который был практически разрушен. Именно в работе по восстановлению этого храма Щусев впервые применил разработанный им метод научной реставрации, используя и остатки стен первоначальной церкви XII века, и фрагменты перекрытий и кирпичей, которые специально извлекали из земли. Поэтому обращение к Щусеву с заказом на восстановление Новгорода полностью оправданно, но никак не связано с его личностью. Был бы заказ все зачистить — он бы зачистил.
Лиза, скажите, сегодня вообще возможно развивать города, не снося некоторые здания и сооружения?
Конечно, возможно! Мир может отлично развиваться, не снося все подряд. Да, не хочется жить в музее. Но при этом не хочется жить только в абсолютно новой архитектуре.
Какие проекты девелоперов можно сегодня привести в пример в качестве синтеза сохранения нашего наследия и создания новых памятников архитектуры?
Я не хотела бы об этом говорить. Я объясню почему. Каждый девелопер претендует на то, что его здание станет в будущем памятником. Я таких зданий не вижу, это первое. Второе, когда начинаешь говорить о современных девелоперах, они все ужасно обидчивы. Стоит кого-то не упомянуть — все.
По вашему мнению, как должна развиваться архитектура Москвы сегодня? Что придет на смену стилю эмотех, про который в последнее время так много говорят?Я могу сказать, как она не должна развиваться. Меня ужасно бесит стремление в высоту — вот эти бесконечные высотки. Я искренне не понимаю, когда покупают высотное жилье, потому что после 20-го этажа перестают открываться окна. Я не понимаю людей, которые покупают себе квартиры, где невозможно открыть окно. Я считаю, что стремление города к высоте неоправданно.
