В Москве существует чрезвычайно модное увлечение —«Литбар с Владимиром Ториным» —уникальное сочетание театра, бара и библиотеки. Смыслы попросили писателя, автора и ведущего программы «Литбар» оформить свое выступление о Владимире Высоцком в статью и подарить ее нашим читателям в день рождения великого поэта.
Итак, вашему вниманию Владимир Высоцкий и его пронзительная судьба, которая всегда вела его по «вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю». Владимир Семёнович! С днём рождения!
Рассказывает Владимир Торин.
Владимир Высоцкий — действительно народный артист России. Не по званию, а по факту. И у каждого Высоцкий свой, именно поэтому так сложно о нем рассказывать.
Владимир Высоцкий. «Свой» для слесаря и партийного работника, валютного спекулянта и пламенного стройотрядовца, зэка и шофера, военного и спортсмена, милиционера и врача, он входил в каждый дом хрипящим голосом с магнитофонных пленок, шелестящим шепотком разнообразных совершенно экзотических слухов про французскую жену и «„мерседес“ как у Брежнева», таинственным шлейфом каких-то иных, запретных слов, неукротимых, бешеных, неподцензурных, невероятно искренних и так непохожих на все то, что звучало тогда вокруг.
Неистовый Гамлет, сжигающий себя прямо на глазах у досужих обывателей, последний герой эпохи застоя, движущийся вдоль обрыва, по-над пропастью по самому по краю, идущий над этой самой пропастью без страховки, сгоревший как спичка, вырвавший из груди сердце, как Данко, и осветивший этим пылающим сердцем дорогу людям из тьмы.
Я готовил программу «Литбар» по заказу римского ресторана Otello Alla Concordia, того места, где Владимир Высоцкий, находясь за границей, в Италии, дал один из самых последних своих импровизированных концертов. Этот «Литбар» прошел в Риме, в том самом ресторане и даже на том самом месте. В день памяти Владимира Высоцкого, в тот день, когда ровно 45 лет назад его не стало. Это было невероятно — то, что про Высоцкого помнят и знают в далекой Италии, где наш великий соотечественник вообще-то был всего один раз и всего несколько дней за год до своей смерти.
Но, видно, такой уж феномен Высоцкого — его хриплый, ни на кого не похожий голос гипнотизирует, заставляет слушать, внимать, понимать, даже если ты итальянец! Марина Влади вспоминала, как несколько сотен итальянцев стояли в тот день на улице, слушали Владимира Высоцкого и аплодировали каждой его песне, не понимая слов. А Марина пыталась перевести. «Эта песня про человека, который просит лошадей не нести так быстро его повозку. Он просит лошадей ехать помедленнее. Он боится, что не успеет не только дожить, но даже допеть последний куплет своей песни…»
И он пел. И не боялся, и все называл своими именами. И мог себе это позволить. Потому что жил наотмашь, не скрываясь, не пряча правду, и то, что он любил, и особенно то, что не любил, знала вся страна:
Я не люблю фатального исхода.
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
Когда веселых песен не пою.
Я не люблю открытого цинизма,
В восторженность не верю, и еще,
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.
Я не люблю, когда наполовину
Или когда прервали разговор.
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.
Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу,
Или, когда все время против шерсти,
Или, когда железом по стеклу.
Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше пусть откажут тормоза!
Досадно мне, что слово «честь» забыто,
И что в чести наветы за глаза.
Когда я вижу сломанные крылья,
Нет жалости во мне и неспроста —
Я не люблю насилье и бессилье,
Вот только жаль распятого Христа.
Я не люблю себя, когда я трушу,
Досадно мне, когда невинных бьют,
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.
Я не люблю манежи и арены,
На них мильон меняют по рублю,
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.
Вся жизнь для него была бой. И он, от боя к бою, взбирался все выше и выше по какой-то неведомой лестнице (уж точно не карьерной!) все выше и выше. Я недавно узнал, что это была за лестница, и сейчас вам об этом расскажу.
Высоцкий не любил, когда его называли бардом. Потому что в русском языке слово «бард» с некоторых пор стало обозначать туриста с гитарой у костра, которым Высоцкий, конечно, не был. Но далеко не каждый знает, что это за слово такое и его, если угодно, этимологию.
Слово «бард» из древнего кельтского языка III века н.э. и означает bardos — «воспевать». Древние кельты считали бардов существами высшего порядка, гораздо более могущественными, чем короли. Интересно, что барды по мере своего развития могли пройти четыре степени и стать практически богами.
Высшая, четвертая степень барда называлась «филид» — в переводе «пророк». Филид — человек-бог, навсегда оставшейся в легендах, который бессмертен, потому что «сотни тысяч ртов говорят его словами», а сотни тысячи человеческих судеб строятся по его заветам.
Но эта высшая, невероятная степень, до нее могли дойти очень немногие барды, обычно вполне удовлетворенные и прославленные первой или второй степенью.
Первая степень предполагала умение барда слагать стихи, накладывать их на музыку и вызывать в людях эмоции: заставлять плакать или смеяться. Кто это умел, был уже немножко святым.
Вторая степень — бард, умеющий сложить любовную песнь. Песнь о любви — это сложно. Бард должен был уметь сочинять такие песни, которые мгновенно заставляли бы мужчину или женщину влюбиться в того или иного адресата. Тогда не было социальных сетей, и такое важное и сложное дело можно было доверить только барду.
Третья степень мастерства барда предполагала, что он уже легенда. Бард третьей степени мог написать песню, которая бы заставляла людей подняться на какое-то дело, часто даже на смерть. Бард третьей степени мог спеть песню своей малочисленной армии, и она побеждала в страшном кровавом сражении более многочисленных врагов. Бард третьей степени давал силы, жизненную энергию, правду.
Ну и потом — филид.
Филид Высоцкий аккуратно прошел все ступеньки этой древней кельтской лестницы.
Первая бардовская степень Высоцкого — это блатной, уголовный фольклор. Семнадцатилетний парень пишет приблатненные песни, но делает это чрезвычайно талантливо. «На Большом Каретном», «Татуировка», «Тот, кто раньше с нею был», «Скажи, Серёга». Парень во дворе на Большом Каретном, как сказал гораздо позже другой великий бард, «имел авторитет». Потом появились шуточные песни — «В желтой жаркой Африке», «Диалог у телевизора», «Дорогая передача», «Песенка о переселении душ». Высоцкий научился пробуждать в людях смех и слезы. Его песни начинают записывать на магнитофон. В любой смешной и, казалось бы, совершенно легкой песенке обязательно проглядывал какой-то сокровенный смысл.
Стремилась ввысь душа твоя,
Родишься вновь с мечтою.
Но если жил ты как свинья —
Останешься свиньею!
Вторая бардовская степень Высоцкого ознаменовалась огромным количеством любовных романов, иногда скрепленных узами брака, иногда — нет. Была однокурсница по Школе-студии МХАТ Изольда, в браке с которой Владимир Высоцкий пробыл всего год. Была актриса Людмила Абрамова, от которой были рождены двое детей Никита и Аркадий. Был невероятный роман с актрисой Театра на Таганке Татьяной Иваненко, у которой появилась дочь Елена. Была известная всей стране история с французской актрисой Мариной Влади. Да, собственно, даже тогда, когда Высоцкий уже совершенно загнал себя, и все близкие, да и сам он понимал, что трагический конец близок, с ним именно тогда жила в квартире юная, влюбленная в него девочка — Оксана Афанасьева, впоследствии Ярмольник. Но, что интересно, каждая любовь Высоцкого была абсолютно искренняя, с надрывом и по-настоящему!
Лирика Высоцкого — это какой-то невероятный пилотаж высшей, неведомой силы:
А мы поставим свечи в изголовье
Погибшим от невиданной любви…
Их голосам дано сливаться в такт,
И душам их дано бродить в цветах.
И вечностью дышать в одно дыханье,
И встретиться со вздохом на устах
На хрупких переправах и мостах,
На узких перекрестках мирозданья…
Я поля влюбленным постелю,
Пусть поют во сне и наяву!
Я дышу — и значит, я люблю!
Я люблю — и, значит, я живу!
А потом была третья степень. Неистовая, страшная, над пропастью, по краю. Высоцкий — неистовый таганский Гамлет — мчит своих коней и понимает, что «дожить — не успеть». Весь военный цикл, практически вырванный из сердца: «Мы вращаем Землю», «Тот, который не стрелял», «Сапогами не вытоптать душу», «На братских могилах не ставят крестов», «Он не вернулся из боя». А еще вот эти невероятные дилогии, между песнями которых — десятилетие: «Охота на волков» и «Охота на волков с вертолета», «Очи черные» и «Странный дом». И вся страна понимала, слушая про охоту на волков, о чем, собственно, идет речь, и кто такие волки, и кто те самые егеря, и что такое красные флажки, за которые волку нельзя выходить, о чем он «всосал» с молоком матери.
Не на равных играют с волками
Егеря, но не дрогнет рука:
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка.
Волк не может нарушить традиций —
Видно, в детстве, слепые щенки,
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали: нельзя за флажки!
И вот — охота на волков,
Идет охота —
На серых хищников
Матерых и щенков!
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
Кровь на снегу — и пятна красные флажков.
Наши ноги и челюсти быстры —
Почему же — вожак, дай ответ —
Мы затравленно мчимся на выстрел
И не пробуем через запрет?!
Волк не может, не должен иначе.
Вот кончается время мое:
Тот, которому я предназначен,
Улыбнулся и поднял ружье.
Я из повиновения вышел:
За флажки — жажда жизни сильней!
Только — сзади я радостно слышал
Удивленные крики людей.
И все всё понимали. И то, кто мы, и как мы живем, и почему.
Траву кушаем —
Век на щавеле,
Скисли душами,
Опрыщавели.
И еще вином
Много тешились —
Разоряли дом,
Дрались, вешались…
Я коней заморил, от волков ускакал,
Укажите мне край, где светло от лампад
Укажите мне место, какое искал,
Где поют, а не стонут, где пол не покат.
О таких домах
Не слыхали мы,
Долго жить впотьмах
Привыкали мы.
Испокону мы —
В зле да шепоте,
Под иконами
В черной копоти.
И конечно, главный гимн всей жизни поэта — «Кони привередливые».
Вдоль обрыва по-над пропастью по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю.
Что-то воздуху мне мало: ветер пью, туман глотаю,
Чую с гибельным восторгом пропадаю, пропадаю.
Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее.
Вы тугую не слушайте плеть.
Но что-то кони мне попались привередливые
И дожить не успел мне допеть не успеть.
Вечером 2 июля 1979 года в ресторане Otello Alla Concordia по адресу Виа Делла Кроче именно с этой песни он начал свой импровизированный концерт. А Марина Влади говорила по-английски: «Эта песня про человека, который просит лошадей не нести так быстро его повозку. Он просит лошадей ехать помедленнее. Он боится, что не успеет не только дожить, но даже допеть последний куплет своей песни…»
Через год Высоцкого не стало. Сто тысяч человек пришли к Театру на Таганке в чрезвычайно официальные, очень «зачищенные» дни Олимпиады-80 проститься с главным филидом нашей страны. Власти не знали, что делать с этой огромной толпой, и прислали на Таганку конную милицию. А люди просто стояли и передавали друг другу маленькие листочки бумаги с последним стихотворением Высоцкого, который многие переписывали и тоже пускали по рядам:
И снизу лед и сверху — маюсь между, —
Пробить ли верх иль пробуравить низ?
Конечно — всплыть и не терять надежду,
А там — за дело в ожиданье виз.
Лед надо мною, надломись и тресни!
Я весь в поту, как пахарь от сохи.
Вернусь к тебе, как корабли из песни,
Все помня, даже старые стихи.
Мне меньше полувека — сорок с лишним,
Я жив, тобой и Господом храним.
Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед Ним.
Фото: ТАСС и ЛитБар
