О сносе первой московской АТС, жизни в районе Китай-города и о том, какие задачи должен ставить перед собой современный зодчий, экс-директор ГМИИ и Музея архитектуры искусствовед Елизавета Лихачева рассказала издателю «Смыслов» Екатерине Горкиной.
Елизавета, вы не только опытный искусствовед, но и опытный музейный менеджер. Что вы думаете о намерении президента и правительства нарастить долю креативных индустрий в ВВП страны до 6%?
Я читала об этом и даже пыталась получить определение, что такое «креативные индустрии», но у меня ничего не вышло. Полагаю, имеются в виду некие «индустрии», связанные с интеллектуальным трудом, но какие конкретно, я не очень понимаю.
Думаю, к ним можно отнести кино, музейное дело, рекламный бизнес.
А программирование?
Это уже IT.
В общем, смотрите. Любая интеллектуальная деятельность и ее интенсивность связаны с несколькими факторами, один из которых — наличие подготовленной индустрии. Например, возьмем моду. Для того чтобы мода развивалась как креативная индустрия, нужно развитое производство — тканей, ниток, пуговиц, фурнитуры — всего того, что позволяет модельеру воплощать в жизнь свои креативные замыслы. У нас этого нет. Наша легкая промышленность все еще разрушена. Похожая ситуация в креативном секторе везде, за что ни возьмись. Поэтому для того, чтобы выполнить поручение президента, необходимо прежде всего создать базу. Это касается и музеев, которые теперь — и для меня это большая новость, но предположим — также относятся к креативным индустриям.
Чего, как вы думаете, сегодня не хватает музеям?
Нужен пересмотр экономической модели существования учреждений культуры, потому что, очевидно, старая уже не работает по тем или иным причинам.Музей — довольно сложная институция с огромным количеством вводных, главные из которых — музейное хранение и изучение этого хранения, а для этого нужен штат научных сотрудников. Парадокс ситуации музейной экономики в том, что люди, которые дают наибольший процент прибавочного продукта, а именно научные сотрудники, — наиболее уязвимая и низкооплачиваемая часть коллектива. Потому что их специализация довольно узкая. Мне сложно представить себе, что доктор наук — античник, то есть специалист по античной литературе или архитектуре, может легко найти себе работу по специальности за пределами музея или какого-либо образовательного учреждения. Ему некуда деваться, и он должен держаться за работу в музее, что обуславливает его неценность с точки зрения работодателя. Словом, бухгалтеру на музейном рынке проще, чем научному сотруднику, хотя бухгалтер в отличие от античника уникальным специалистом не является.
Решить проблему можно только финансово?
Необходима поддержка научной работы и деятельности научных сотрудников. Она может выражаться как в финансовой, так и в любой другой форме. Например, в упрощении системы публикаций. Но все это требует долгой и последовательной работы — это не разовая акция в ответ на поручение президента.
При этом мы видим, что в Москве год от года событийная повестка музеев становится все более насыщенной. Как думаете, насколько сильно это влияет на качество жизни горожан?
Это стандарт урбанистики: качество жизни любого горожанина обусловлено наличием так называемого третьего места. Первое — дом, второе — работа, а третье — все остальное: кафе, рестораны, музеи, концертные залы, библиотеки. В общем, все те места вне дома и работы, куда житель города может пойти. Соответственно, чем больше предложений, тем выше качество жизни. Так считают современные урбанисты, и они, в общем-то, правы. Люди убегают из небольших городов именно из-за недостатка таких мест. Это же, к слову, и одна из основных проблем владельцев предприятий в моногородах. Часто даже увеличение зарплат рабочим на градообразующих предприятиях не спасает ситуацию, потому что людям просто негде тратить деньги. Ну увеличили зарплату, и что с ней делать? Людям очень важно иметь возможность выбирать, как и где проводить досуг. И качество жизни в городе напрямую с этим связано. Москва, о которой вы спрашиваете, — другое дело. Это столица огромной страны, одного из передовых государств мира, исторически имеющая обширнейшую культурную повестку.
Тема нашего номера — «Сердце столицы». И я знаю, что вы раньше водили экскурсии в самом сердце Москве, по Китай-городу. Почему именно там? Чем мил вам этот район?
Я вообще Москву люблю. А Китай-город — старейший из всех расположенных за кремлевскими стенами районов, очень интересный с точки зрения культуры, истории и архитектуры.
Хочется поговорить об изменении архитектурного облика центра Москвы. Здесь строят новые здания, какие-то особняки сносят, какие-то восстанавливают и реставрируют. Понятно, что город уже не будет таким, каким мы его помним с детства. Это хорошо или плохо? Или это просто естественная эволюция?
На самом деле это довольно сложный вопрос и одна из самых болезненных для Москвы тем на протяжении всего XX и начала XXI века — резкая и довольно скачкообразная перестройка старой части города. Давайте будем считать старой частью все, что в пределах Садового кольца, иногда чуть за его пределами.
Да-да. Например, Таганку — я там выросла. И вот когда кусочек возле Покровского монастыря, где была двухэтажная застройка, снесли, мы просто рыдали.
Там были монастырские гостиницы. Таганке вообще и повезло, и не повезло. Ее сносить начали в 1980-е, и еще тогда там много чего изменилось. Я жила на Рогожском Валу и очень хорошо все это помню. Это было в 1984-м, в середине лета я уезжала в пионерский лагерь — дома еще стояли, а когда вернулась в конце августа — их уже не было. Я очень хорошо помню, как сносили площадь Абельмановской Заставы. Абсолютно бессмысленно сносили, потому что Таганку, вот эти домики, точно стоило сохранить. Ну вот, собственно говоря, мы с вами подходим к вопросу о целесообразности. Не существует однозначного ответа, хорошо или плохо. У каждого города и у каждого здания есть свой ответ. Иногда это целесообразно, иногда — просто безумно. Вот, например, сейчас стоит вопрос о сносе первой в городе и в стране автоматической телефонной станции, АТС на Большой Орденке. И вот здесь возникает вопрос целесообразности. Я не понимаю, зачем это нужно. Я не понимаю, почему в здании первой АТС нельзя, например, сделать музей автоматической телефонной станции. Москва с Петербургом — первые города, где эта система внедрялась. Мы с вами, напомню, сейчас разговариваем посредством телефона. Мы можем делать видеозвонки, сидя в машине, пока едем на работу или куда-то еще. И с момента появления первых телефонных аппаратов прошло чуть более 100 лет… Почему мы не можем взять и открыть филиал Политехнического музея, посвященный развитию телефонной связи? Зачем сносить практически музейное здание, памятник архитектуры конструктивизма? Это нецелесообразно!
А какие проекты, на ваш взгляд, можно считать целесообразными?
Например, новую застройку на Никольской улице. Вот она целесообразна! Там, где сейчас стройка, был квартал Московского купеческого общества, конкретно на этом месте стояли лабазы — огромные складские помещения в центре города. Нужны ли они сегодня? Вряд ли. Да, наверное, было бы круто открыть там кучу ресторанов, но очевидно, что экономика этого не позволяет. Целесообразно ли там строиться? На мой взгляд, да. И застройщик предложил проект, который обладает одним очень важным качеством — он не нарушает сложившуюся структуру района. Понимаете? Это вот как раз о том, что все должно быть целесообразно. И целесообразность или нецелесообразность каждый раз определяется конкретным кейсом, конкретной историей — и каких-то общих подходов здесь не существует, мне кажется. Но общие принципы быть должны.
При этом на Никольской поселятся люди. В Политехнический музей они будут водить детей на кружки, магазином «на районе» для них станет «Гастроном № 1», катком у дома — каток у ГУМа и так далее…
Да, я бы назвала это место престижным. Хотя сама жить там никогда не смогла бы — слишком много вокруг людей в костюмах Brioni. Но очевидно, что со всеми этими переменами район еще больше оживет. Сейчас самым главным его достоинством я бы все-таки назвала «Зарядье» — парк, который построили однозначно для людей и который делает этот квартал человечным. Хочется, чтобы теперь он весь — вот весь, между Никольской и Варваркой, — ожил.
А что, как вы считаете, значит для горожан архитектура, что она им дает? И о чем должен думать современный архитектор, когда создает свой проект?
Город и его архитектура — это среда, в которой мы существуем и которая должна быть комфортной. Так что архитектору следует прежде всего думать о сохранении этого комфорта. Москва идет по пути развития города-сервиса, и — объективно — у нас лучший в мире сервис, тут вообще вопросов нет. Но вот знаете, я сейчас стою в старом московском дворе. Двор этот сложился в конце 1940-х годов. Тут детская площадка, тут рядом церковь Мартина Исповедника. И это то, что делает Москву Москвой. Вот такая среда, очень человеческая. С одной стороны огромный храм, рядом доходный дом, дальше немножко конструктивизма, еще дальше особняк XVIII века — и все складывается в один узнаваемый проект. Ты сразу понимаешь, что находишься в Москве, а не в каком-то другом месте. Когда современные архитекторы строят, они должны помнить о том, что строят в определенном городе. У этого города есть свой исторический контекст, и он, этот город, существовавший до них, будет существовать и после них. Если формулировать короче: каждый архитектор должен чувствовать свою ответственность. Не только перед тем, кто ему заказывает проект, но и перед теми людьми, которые среди этой архитектуры будут жить. То есть перед своим конечным потребителем. Если архитектор эту ответственность ощущает, получается хорошо. Если не ощущает, получается плохо.
И теперь я должна задать вам вопрос, который мы всегда задаем в конце интервью. Звучит он так: что для вас смыслы сегодня?
Постоянно думать о будущем, чтобы идти дальше. Это сейчас самое важное.
