Автор: Наталья Балоян
Большой друг нашего проекта, автор прекрасных книг и просто красивейшая женщина написала специально для нас чудесный рассказ о душе Москвы. Вашем вниманию — Московские окна.
Фамилия у коренного москвича Ивана Демьяновича была добротная, старая — Глухарёв, как птица, что поет только в тишине. Он и сам был такой: немногословный, теплый, как печка в мороз, с глазами цвета холодного чая, в которых тихо плескалась мудрость.
Из богатства у него в жизни было трое детей.
Старший, Арсений, носил пиджаки цвета графита, держал бизнес, помогал фондам и театрам, даже один дворик в центре Москвы облагородил: поставил фонарь старинный, скамейку чугунную, на радость детишкам малым и старушкам московским в старомодных, милых шляпках.
Средняя, Елизавета, работала переводчицей, вела конференции, говорила на трех языках и дома пекла блины с таким же достоинством, как произносила речь на дипломатическом приеме, — потому что всегда готовила детям блины, которые они обожали. Что может быть вкуснее маминых блинов?
А младший… Тоже был Иваном. Иван Иванович Глухарёв. Но вовсе не дурачок.
И когда собирал их отец по праздникам в старой своей квартире в Большом Афанасьевском переулке, за огромным дубовым столом, покрытым вышитой белоснежной скатертью, под старой люстрой с хрустальными подвесками, говорил одно и то же — просто, как дышал: «Что бы ни случилось — слушайте Москву. Она родная. Она скажет, где правда, где ложь. Здесь ваши корни. А значит, и ваша сила».
***
Когда умер Иван Демьянович, было ощущение, будто целая эпоха прошла. Без лишнего шума. Без прощальных речей. Только чай за дубовым столом стал другим — без его взгляда, без паузы между глотками.
И будто в знак того, что теперь все будет по-другому, над Москвой встала весна, мутная, тяжелая, с нераспустившимися почками и влажным асфальтом.
***
Арсений шел по Садовой-Спасской, где стеклянная громада бизнес-центра соседствовала с тенью особняка Саввы Мамонтова — как будто два времени случайно встретились в одной точке.
На нем был дорогой плащ, но плечи его были ссутулены. В бизнесе все рушилось: многолетний друг и партнер ушел, кинув, акции падали, а два новых проекта, в которые он вложил душу, стояли в мертвой точке, как будто сглазил кто. Руки дрожали, и он впервые за 20 лет захотел просто… заплакать.
Но тут он взглянул в небольшое окошко старого особняка.
И в отражении увидел не свое лицо. А строгое, с окладистой бородой и взглядом, прожигающим сквозь время. Савва Мамонтов, московский промышленник, стоял — как будто жил.
— Видишь, — проговорил он, не шевеля губами. — Я думал, что запомнюсь москвичам как крупнейший предприниматель в истории России. Финансовые трудности да судебные иски всегда идут рука об руку с теми, кто верит в золотого тельца. Вот и я в один миг лишился и железных дорог, и заводов, и домов. Да только кому это спустя годы интересно? А потомки больше помнят обо мне как о меценате, как о покровителе художников, музыкантов и артистов. Потому как такие имена, как Федор Шаляпин, Валентин Серов, Михаил Врубель, Константин Коровин, и сегодня звучат в жизни твоих современников и греют им душу, а ведь отчасти и благодаря мне.
Арсений моргнул — и стекло снова стало лишь отражением улицы.
Он выпрямился и вдруг понял со всей отчетливостью, что он сделает. Соберет новую бизнес-команду. Откроет творческую мастерскую, где молодые архитекторы будут создавать проекты для благоустройства московских дворов. Не так прибыльно. Но сердце забилось иначе — в спокойном, уверенном ритме.
***
А в это же время Елизавета стояла у Большого Москворецкого моста и любовалась отражением плывущих облаков в глади Москвы-реки. «Словно окно Москвы в небо», — подумала женщина. Она задумчиво продолжала смотреть в зеркальные воды, и, как те белые облака, которые двигались и двигались, мысли в ее голове не могли остановиться.
Ей предлагали работу в другой стране, за семью морями, — должность, деньги, престиж. Но без семьи. Без мужа, без детей.
Не увидела бы, как растут дети, — но купила бы им по квартире в модных новых ЖК. Что такое любимые мамины блины по сравнению с еще парочкой квартир в Москве?
Не засыпала бы каждый вечер в обнимку с мужем — но зато смогли бы они обустроить маленький дом его родителей в деревне, о чем он так мечтал, и проводить в нем летние дни, но не сейчас, потом, когда она вернется.. Такая возможность бывает раз в жизни. Только вот на душе у нее была не радость, а щемящее опустошение.
И тут в отражении Москвы-реки появилась фигура. Женская. В сером пальто старого покроя, старинной шляпке, с высокой прической и глазами, в которых было много любви и много силы.
— Ты меня не узнаёшь, — сказала она мягко. — Я Екатерина Трубецкая. Жена декабриста. Я жила в Париже, в Санкт-Петербурге, в Москве во дворцах. Но когда настал выбор, остаться во дворцах или поехать за мужем в глухую Сибирь, на каторгу, и жить там, делить с ним черствый хлеб, — я выбрала этот путь. Слава богу, Москва помогла! Здесь получила долгожданное разрешение ехать к любимому. Потому что дело можно отложить. Карьеру — прервать. А вот детей без матери и отца, которые вместе в любви живут, сложно вырастить. И муж без жены гаснет.
— Но вы ведь все же остались счастливой там, без комфорта, богатства и мраморных дворцовых скульптур? — спросила Елизавета. Трубецкая кивнула.
А Елизавета, кажется, поняла ее намек.
***
Иванушка же, младший, брел по Арбату. Он не был ни успешным, ни уважаемым. Читал книжки, писал рассказы в стол, работал библиотекарем в Ясеневе. И чувствовал себя не на своем месте — несчастным. Кто он рядом с братом и сестрой? Так. Младшенький, которого надо оберегать, но всерьез не воспринимать.
— Город, — прошептал он, — скажи, кто я есть?
И сел на лавочку подышать весенним морозным сумеречным воздухом. И рядом — будто вышел из витринного окна дома напротив — появился мужчина. В старом костюме, с измученным, но живым лицом. Сел рядом с Иванушкой.
— Позвольте представиться. Чуковский я, — сказал он вкрадчиво. — Корней Иванович. Жил в Переделкине. Писал. Знаменит был. В газетах. Но все это — ничто. Меня ведь сама Крупская раскритиковала, запретила моего «Крокодила, который солнце проглотил» детям читать. Но я перо не сложил, хоть и чувствовал себя полностью раздавленным. Потому как писатель — он же во многих мирах живет, и фантазии его не все одобряют, но от этого жажда писательских приключений его не должна гаснуть. А вот, знаете ли, когда через год Муся заболела, каждый день из комнатки своей до санатория шел — 15 километров туда и 15 обратно. Потому что там лежала моя дочка, понимаете? И каждое утро я брел по выжженной траве, по грязи, потому что ее голос — важнее всех аплодисментов. А когда я ее потерял… Тогда понял, что писательство — это свет, но не тепло. А тепло — в руках ребенка, в голосе семьи, в чае на кухне, в любви.
Иванушка закрыл глаза. А когда открыл — лавочка была пуста.
Он встал. Побежал. В старую отцовскую квартиру, где пахло столетним деревом и ароматными травами на кухне.
***
А вечером там закипел самовар.
Елизавета принесла баранки. Арсений — варенье в банке, сделанное женой. А Иванушка налил всем чай. Говорили долго, каждый о своем, а другие слушали, и Москва слушала, прильнув вечерними сумерками к своим окнам. И каждый подвел итог своим неурядицам.
— Я понял, — сказал Арсений. — Не деньги, а дело. Не цифры, а люди. Вот даже приобрел у букиниста книгу «Хроника нашего художественного кружка» про все знаменательные события, которые благодаря Савве Мамонтову происходили в мире искусства. Хочу и свой архитектурный след оставить на улицах родного города.
— Я поняла, — после паузы продолжила за братом Лиза. — Дом — это не стены. Это голоса детей, запах блинов и муж рядом.
— «Я жизнь стала любить с того времени, как счастье с тобой узнала», — прошептала она тихонько строки из письма княгини Трубецкой к мужу, а вслух добавила: — Какая я же я счастливая! Ведь это все у меня есть!
— А я понял, — сказал Иванушка, — что я не дурачок. Просто не умел смело продолжать делать то, что нравится, не боясь сравнений и осуждений. И я — человек, который очень любит вас, и вашу заботу, и даже ваш страх за мое будущее.
Потом он бережно развернул отцовскую чашку, в которой чай его был налит, картинкой точно к себе. Вгляделся в рисунок — а была там птица феникс — золотое крыло нарисована, что всегда восстает из пепла, да только силу свою волшебную приумножает, — и твердо произнес, подняв глаза на брата и сестру:
— И рукописи в новое издательство отнесу. А то один раз отказ получил и испугался.
Улыбнулся младший брат и добавил:
— Не сложу перо!
Иванушка посмотрел в окно, где над Москвой плыли облака.
— Неважно, верим мы в то, что кто-то нам явился, или нет. Важно, что Москва верит в нас. Потому что она живая. И говорит. Только слушай.
И за московским отчим окном, кажется, тихо, певуче скрипнула дверь подъезда, будто и вправду город услышал — и одобрил.
