Впервые открыв «Мастера и Маргариту» — такова сила подлинного таланта, — мы принимаем на веру, что мастер — это сам Булгаков, неприкаянный писатель, не совсем от мира сего, жизнь которого есть сплошная череда беспросветных страданий. Уже не одно поколение читателей восхищается гением, которым обладает Михаил Булгаков. С годами убежденность укореняется все глубже, подпитываемая рассуждениями литературо- и всяких прочих ведов. И мы забываем, что ни один литературный персонаж в мире не является точной копией своего создателя. Испытаний и горестей Михаилу Афанасьевичу досталось с лихвой, что не отменяет того факта, что он был человеком веселым, даже озорным, обожавшим шутки и розыгрыши. И вдобавок изрядным мистификатором.
Лестница жизни
Так случилось, что закатный роман для большинства читателей заслоняет остальное наследие Булгакова — и «Жизнь господина де Мольера», и «Театральный роман», и даже «Белую гвардию». Неудивительно, что они с готовностью определяют его в разряд писателей мистических. Между тем все жены Михаила Афанасьевича сходятся в том, что человеком он был весьма практическим — обладал редкой трудоспособностью, умел выбивать гонорары и пайки, решать неизбывные «квартирные вопросы».
В этом отношении он был просто образцовым мужем и добытчиком. И своих пробивных способностей совершенно не стеснялся: «Я рассчитываю на огромное количество моих знакомств и теперь уже с полным правом на энергию, которую пришлось проявить volens-nolens. Знакомств масса и журнальных, и театральных, и деловых просто. Это много значит в теперешней Москве, которая переходит к новой, невиданной в ней давно уже жизни — яростной конкуренции, беготне, проявлению инициативы и т. д. Вне такой жизни жить нельзя, иначе погибнешь. В числе погибших быть не желаю».
Как видим, никаких иллюзий Михаил Афанасьевич на этот счет не испытывал. К 30 годам у него сложилась собственная теория, получившая название «лестницы жизни», которую он довольно подробно изложил своему другу, писателю Эмилию Миндлину. На ее ступеньках разложены некие «призы», и у каждого они свои. По мере подъема они увеличиваются, если человек дает себе труд карабкаться вверх, стремясь к вершине. Но, достигнув пика, приходится начинать спуск, смирившись с тем, что награды становятся все скромнее, а в конце и вовсе сходят на нет.
Миндлин вспоминал, как спустя лет десять, навестив Михаила Афанасьевича, увидел у него в кабинете над столом старинный лубок с этой самой «лестницей». Правда, взбирался по ней не писатель, а купец: «в тридцать лет женатый владетель „собственного торгового дела“, в пятьдесят — на вершине лестницы знатный богач, окруженный детьми, в шестьдесят — дед с многочисленными внуками — наследниками его капитала, в восемьдесят — почтенный старец, отошедший от дел». Булгаков рассказал другу, как был рад, обнаружив на каком-то блошином рынке этот лубок. Он ему очень нравился и настраивал на рабочий лад.
Лицедейство, растворенное в крови
Театр Булгаков любил страстно. Всем своим существом. Быть просто зрителем его не устраивало. В гимназические годы он с удовольствием ставил домашние спектакли, вовлекая в кутерьму не только домочадцев, но и многочисленных друзей дома. Работая в газете «Гудок», где подобралась темпераментная компания известных остроумцев, Михаил Афанасьевич скрашивал прозаические будни (литературному сотруднику профсоюзного отдела не до поэзии) бесконечными скетчами на злободневные темы, в которых недостатка по тем временам не было. Но в полную силу разностороннее театральное дарование развернулось, когда в жизнь Булгакова вошел Художественный театр.
О легендарной мхатовской постановке «Дней Турбиных», знают, пожалуй, даже те, кто ни пьесу не читал, ни прославленный роман, и даже потрясающую телеверсию, снятую в середине 1970-х Владимиром Басовым, не видел. Почему знают? Да потому что Сталин смотрел ее не менее 15 раз. Этот факт растиражирован давно. С 1926 по 1941 год спектакль сыграли без малого тысячу раз. Руководил постановкой сам Станиславский. Булгаков присутствовал на репетициях, показывая всех персонажей и охотно помогая актерам в разборе ролей. И Константин Сергеевич, как известно, не склонный к комплиментам и дежурным похвалам, в одном из писем констатировал: «Вот из кого может выйти режиссер. Он не только литератор, но и актер. Сужу по тому, как он показывал на репетициях „Турбиных“. Собственно — он поставил их, по крайней мере, дал те блестки, которые сверкали и создавали успех театра». И это при том, что у спектакля был, так сказать, штатный режиссер Николай Судаков.
В 1934 году актер Виктор Станицын, тогда еще числившийся в молодых режиссерах, для первой постановки выбрал «Пиквикский клуб». Инсценировку делала давняя приятельница Булгакова Наталья Венкстерн. Михаил Афанасьевич, обожавший Диккенса и обладавший той же мерой искрометного остроумия, исправлял слишком тяжеловесный текст Венкстрен, старавшейся точно следовать длинным диккенсовским периодам, в стремительные остроумные диалоги. А потом прочел инсценировку на труппе. И так увлекся, что уговорил Станицына дать ему какую-нибудь роль, пусть самую маленькую. Михаилу Афанасьевичу очень хотелось, как он выражался, «побыть в актерской шкуре». И дело было не столько в жажде лицедейства, сколько в желании побыть «в актерской шкуре» в профессиональном, если можно так выразиться, техническом смысле.
«Ему, мол, драматургу, необходимо проникнуться самочувствием актера, надо самому на себе проверить ощущение себя в образе, побыть кем-то другим, проработать артикуляцию, дыхание, проверить текст, прослушать звучание фразы, произносимой своим голосом… пострадать вместе с актерами и режиссерами… Почувствовать себя в этой среде не сбоку, не сверху, не рядом даже, а снизу. Побыть маленьким, „вторым“, „третьим“ актером, исполнителем эпизодической роли, чтобы оценить значение одной реплики, очерчивающей в эпизоде образ всей роли», — рассказывал Вадим Шверубович, сын знаменитого Качалова, заведовавший постановочной частью Художественного театра.
В феврале 1932 года Булгаков впервые отмечен в дневнике работы над спектаклем как режиссер, ведущий репетицию. О тех репетициях вспоминала впоследствии блистательная мхатовская актриса Софья Пилявская: «Как же он умел читать! Как раскрывал каждый образ, как доносил его суть, его тайные мысли. Слушая его, казалось, что никто из актеров, самых замечательных, не сыграет так. Казалось, что только он, и никто другой, должен играть эту роль, — и так было в каждой сцене, с каждой ролью». О, если бы судьбе преобразиться! Если бы Михаил Афанасьевич свернул в тот момент на режиссерское поприще! Может, небеса и смилостивились бы над ним, проведя по жизни менее тернистой тропой. «Если бы знать, если бы знать!..», как сетовал классик.
Доверили Булгакову крошечную ролюшку президента суда. Сохранились фотографии со спектакля, и даже постановочное фото в гриме и костюме. На премьере он так переволновался, что смахнул своей длинной красной мантией табурет, на котором должен был восседать за судейской кафедрой. Полсцены Михаил Афанасьевич буквально провисел на локтях, пока кто-то из монтировщиков тихонько не водрузил табурет на место. «Когда, войдя в зал, он видел на сцене уже „свою“, то есть изготовленную для репетируемой пьесы часть декорации, мебели, бутафории, — радовался ей, иногда со сконфуженным смешком сознавался, что начинал уже волноваться, что мы собираемся „замотать“ этот предмет. <...> С таким же, а может быть, и с гораздо большим удовольствием он примерял свой театральный костюм; когда он смотрел на себя в зеркало, было ясно, что он видит перед собой уже не себя, Булгакова, а диккенсовского Судью», — восхищался «коллегой» Шверубович.
Булгаков выходит в этой роли 33 раза. Потом отказался. Но очень сожалел. И снова это невозможное «если бы знать»… Спектакль, в котором не было занято ни одной тогдашней мхатовской звезды (не царское это дело — играть в постановке начинающего режиссера!) сыграли 279 раз. Публика его очень любила. В 1938-м из-за перестановок в труппе «Пиквик» из репертуара ушел, но после войны вернулся, сохранив в себе, кроме прочего, и игровую стихию одного из своих создателей.
Преображение Флюшки
Забавно, но факт: на некоторых памятниках компанию Михаилу Афанасьевичу составляет не мастер, и не Маргарита, что было бы только логично, а кот Бегемот, шалопут и обормот. Впрочем, тут тоже все логично. Булгаков обожал шалости, розыгрыши и откровенные мистификации. Ведь появился он на свет… в год Кота! Кстати, не отсюда ли и его фантастическая способность пробиваться в жизни? Коты ведь, с какой высоты ни падали бы, всегда умудряются приземлиться на все четыре лапы…
Что же касается розыгрышей и мистификаций, то тут Булгакову не было равных. Константин Георгиевич Паустовский рассказывал, как у него на даче перед не знавшими его гостями тот прикинулся немцем, попавшим в плен чуть ли не во времена Первой мировой, и так и оставшимся в России, но в силу слабоумия не освоившим русский язык: «Тогда я впервые понял всю силу булгаковского перевоплощения. За столом сидел, тупо хихикая, белобрысый немчик с мутными пустыми глазами. Все говорили по-русски, а он не знал, конечно, ни слова на этом языке. Но ему, видимо, очень хотелось принять участие в общем оживленном разговоре, и он морщил лоб и мычал, мучительно вспоминая какое-нибудь известное ему слово». И вся эта вакханалия продолжалась в течение четырех (!) часов. Никто из гостей не заметил подвоха, пока „немец“ вдруг не начал читать „Мой дядя самых честных правил…“».
В другой раз он со своим другом Сергеем Топлениновым, тем самым, что вместе с братом обитал в крошечном домике в Мансуровском переулке, где Михаил Афанасьевич «пропишет» мастера, устроил спиритический сеанс. Сергей был медиумом, а Михаил — духом, который то запускал из угла в угол комнаты книгу, то гладил по головам собравшихся длинным прутом, а потом осмелел настолько, что вынул из прически одной из барышень шпильку и бросил на стол. Эффект был сногсшибательным. И никто его на чистую воду не вывел. «Если бы у меня были черные перчатки, — признался потом «дух» своей жене Любови Евгеньевне, — я бы вас всех с ума свел!..»
Как известно, Бегемот весь роман только этим и занимается. В свите мессира он персонаж самый обаятельный. Это даже Азазелло признает, сетуя на то, что его послали «обрабатывать» Маргариту Николаевну перед балом, тогда как кот справился бы с этим намного лучше. Лукавит, конечно, демон-убийца, с его-то даром убеждения. Но и Бегемоту надо отдать должное, он очень внимателен к алмазной донне. Чему тоже удивляться не следует, поскольку появлению в доме Булгаковых зверюги, считающейся прототипом Бегемота, способствовала Любовь Евгеньевна Белозерская, а в Маргарите, несмотря на прочно въевшийся штамп, переплелись черты и свойства всех трех избранниц писателя, а не одной только Елены Сергеевны.
Однажды Любовь Евгеньевна подобрала на улице пушистого серого котенка и принесла домой, на Большую Пироговскую улицу, 35а, где они занимали очень уютную трехкомнатную квартирку. Не так давно здесь открылся филиал музея писателя. Котика назвали Флюшкой — развалившись на диване, он действительно чем-то напоминал вздувшийся на одну сторону флюс. Кот быстро стал всеобщим любимцем и необыкновенным обжорой. Помните: «…на ювелиршином пуфе развалился некто третий, именно — жутких размеров черный кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой»? Несмотря на объемистость, шаловливости Флюшка не утратил. Любовь Евгеньевна признавалась, что, читая о похождениях Бегемота, видела своего любимца.
Из жизни Булгакова кот исчез в одночасье: Флюшка любил сидеть в открытой форточке и наблюдать за происходящим на улице. Однажды его просто украли, что было несложно, ведь квартира находилась на первом этаже. Из романа Бегемот исчезает вместе с остальной свитой Воланда: «Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, сорвав с него шерсть и расшвыряв ее клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он, и летел беззвучно, подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны».
Маэстро покинул этот мир, унеся с собой свою самую большую тайну, которая столько десятилетий продолжает будоражить умы и души. А его закатный роман остался. Его продолжают читать и перечитывать, каждый раз открывая для себя заново…
