2 марта 1855 года староста первого, пушкинского, выпуска Михаил Яковлев передал рукопись стихотворения «19 октября» в дар будущему музею поэта, который собирались создать при Императорском лицее. Ещё не имея такого статуса, Лицей стал колыбелью всех пушкинских музеев России.
Здание, в котором осенью 1811 года сели за парты первые ученики, изначально для целей образования не предназначалось. Императрица Екатерина, не любившая сына, была очень внимательна к его многочисленным детям. Специально для великих княжон, дочерей Павла Петровича (их у него было шестеро), в 1789 году началось строительство каменного флигеля, который соединили с Большим дворцом двухэтажной переходной галереей. Когда в 1792 году всё было готово к новоселью, супруга Павла, великая княгиня Мария Фёдоровна выразила недовольство тем, что девочки будут жить слишком далеко от её покоев, и флигель переоборудовали под апартаменты для придворных.
В 1810 году флигель, основательно перестроенный выдающимся русским архитектором Василием Стасовым, передали в ведение Министерства народного просвещения: Александр I решил открыть там привилегированное учебное заведение для своих младших братьев Николая и Михаила. Вместе с ними должны были учиться отпрыски знатнейших семейств, коих предназначали «к важным частям службы государственной». В те времена большая часть дворянства предпочитала идти на военную службу, считая статскую менее достойной. Между тем государство остро нуждалось в грамотных кадрах. Новое учебное заведение было задумано для того, чтобы увлечь молодёжь на эту стезю и поднять престижность государственной службы в глазах родовитого дворянства.
В продуманный замысел вмешалась Мария Фёдоровна, к тому времени уже вдовствующая императрица, воспротивившись совместной учебе сыновей с «простыми смертными». Мысль о том, что одноклассники могут проявить непочтительность к её мальчикам, когда те будут совершать промахи в учёбе, приводила трепетную мать в ужас. Николай с Михаилом лицеистами не стали. Но задуманный образовательный эксперимент решено было осуществить. Программу обучения, разработанную педагогами-новаторами для царственных отроков, сохранили.
Первый набор — 30 мальчиков в возрасте от 10 до 14 лет — начал учебный год 19 октября 1811 года. Торжественный акт состоялся в парадном зале на третьем этаже в присутствии Александра I и членов императорской фамилии. Никто из присутствовавших и помыслить не мог, что является участником события, которое войдёт в историю России. Выпускники, сколько их потом ни будет, включая тех, кто волею судеб покинул родину после революции, станут до конца своих дней отмечать этот день как лицейскую годовщину.
Первые лицеисты учились все вместе, в одном классе, независимо от возраста и уровня знаний. Педагоги старались как можно раньше определить круг способностей каждого ученика: помогали более глубоко изучать то, к чему у него лежала душа, а предметами, к которым талантов не было, старались загружать по минимуму. Каждый лицеист оценивался по трём разделам — учёба, поведение, творческие способности. При первом директоре, Василии Фёдоровиче Малиновском, на учеников составляли краткие характеристики. В чудом уцелевшей ведомости за 1812 год написано, что Константин Данзас не имеет «ни охоты, ни способностей», Антон Дельвиг аттестован кратким «отменно ленив».
Оценки за успеваемость появились при преемнике Малиновского Егоре Антоновиче Энгельгардте. И у юного Александра они были, мягко говоря, посредственными — тройки с редкими четвёрками, а по некоторым дисциплинам, к примеру по математике и физике, стоят… нули. Эти предметы большинству учеников действительно давались с трудом. Однажды преподававший им Яков Иванович Карцев вызвал Александра к доске, тот долго что-то писал и стирал, но задачу так и не решил. Карцев не выдержал: «Так чему же все-таки равняется Х?» Пушкин недолго думая ответил: «Х равняется нулю». «На моих уроках, — сокрушённо вздохнул Яков Иванович, — у вас всё кончается нулём. Идите на место и пишите свои стихи!» Система оценок в те времена отличалась от нынешней. Ноль означал отсутствие всякого знания, единица равнялась пятёрке и далее по понижению до четырёх — по-нашему тройки с минусом. Лучше всего «Французу», он же «Егоза», как прозвали Пушкина лицейские товарищи, давались российская и французская словесность, фехтование и верховая езда.
Кстати, одно время преподавателем французского в Лицее был Давид Марат, младший брат печально известного Жан-Поля. Давид, участвовавший в так называемой Женевской революции, после разгрома подался в Россию, воспользовавшись покровительством Екатерины Великой. Под впечатлением от событий французской революции государыня дозволила ему сменить запачканную кровью фамилию на Будри, по названию родного городка. Давид Иванович зарабатывал на жизнь частными уроками в дворянских семьях, а заслужив хорошую репутацию, был принят на службу в Лицей. Так что у его воспитанников была возможность не только усваивать французский от «носителя языка», но и изучать мировую историю не только по учебникам.
Наставникам с самого начала было ясно: Саша Пушкин к государственной службе тяготения не имеет. Но живой характер мальчика и уже явная печать таланта делали их снисходительными к будущему «солнцу русской поэзии». Многие думают, что знаменитое «старик Державин нас заметил» — это про выпускной экзамен. На самом деле речь о переводном экзамене по русской словесности. Обучение в Лицее длилось шесть лет — два трёхгодичных курса. 8 января 1815 года лицеисты и держали экзамен на право перейти с подготовительного курса на окончательный. Тогда в актовом зале и прозвучали «Воспоминания в Царском Селе», получившие горячее одобрение патриарха отечественной словесности Гавриила Романовича Державина.
Лицейское «наследие» поэта составляет более 120 стихотворений. Часть из них рождалась в задумчивых аллеях Царскосельского парка, но с наступлением холодов приходилось перебираться под крышу. Точнее — в лазарет. Больше просто было некуда. В спальнях после отбоя требовалось гасить свет, за этим неукоснительно следили воспитатели. В библиотеке или журнальной комнате всегда было много народу, и там ученики всё равно были на виду, а творчество соглядатаев не терпит. И только на лазарет строгие внутренние правила не распространялись.
По правде сказать, питомцы лицейских муз были достаточно крепкими ребятами и если заболевали, то только простудой — температура в помещениях даже летом не поднималась выше 17 градусов. Вторым диагнозом были травмы, полученные на занятиях верховой ездой, фехтованием или просто в дружеских потасовках. Их симулировать непросто, зато простуду — легче легкого, чем Александр без зазрения совести и пользовался. Среди лирических и философских размышлений находилось место и шуточным дружеским посланиям. Одно из них, адресованное Ивану Пущину, страдавшему на больничной койке от несчастной любви, было написано прямо на лазаретской стене:
Вот здесь лежит больной студент:
Судьба его неумолима.
Несите прочь медикамент:
Болезнь любви неизлечима!
Библиотека Лицея располагалась на нижнем из двух переходных этажей, соединявших его с дворцом. При открытии в ней было всего 600 томов, к первому выпуску — более 6 тыс. Книги выдавались только по рекомендации педагогов или с разрешения гувернёров. Они строго следили за тем, чтобы их питомцам не попадала в руки литература, «способная внести смятение в неокрепшие умы». В воспоминаниях Салтыкова-Щедрина есть история о том, как у одного из лицеистов гувернёр отобрал «Руслана и Людмилу», сочтя, что сия поэма «развращает нравы».
Её темпераментный автор вполне заслужил прозвище «Егоза». Проказничать он всегда был горазд, и атмосфера вольности, царившая в Лицее, весьма этому способствовала:
В начале жизни школу помню я.
Там нас, детей беспечных, было много;
Неровная и резвая семья…
Однажды шалость чуть не привела его к отчислению. В одном из тёмных дворцовых коридоров, куда сорванец пробрался тайком, он поцеловал фрейлину императрицы княжну Варвару Волконскую, приняв 35-летнюю старую деву за её горничную. Варвара Михайловна пожаловалась брату, министру императорского двора князю Петру Волконскому, а тот обратился к государю. Александр наведался к директору лицея Энгельгардту: «Ладно уж, что твои по моим садам бегают и дворников моих поколачивают, так они теперь прохода фрейлинам моей жены не дают!» Егор Антонович только и мог, что пообещать императору, что отчислит юного наглеца, несмотря на то что до получения аттестатов оставалось совсем немного. Его величество только улыбнулся: «Между нами говоря, не думаю, что княжна была сильно против…»
В июне 1817 года первый лицейский выпуск покинул родные пенаты. Семён Есаков был удостоен серебряной медали, Александр Горчаков — малой золотой, Владимир Вольховский — большой. Когда педагоги решали, как распределить золотые награды между учениками с равной успеваемостью, Горчаков попросил отдать высшую Вольховскому: «Ему нужнее!» Пушкин по успеваемости занял 24-е место из 29 возможных.
В 1815 году в Лицей поступило ещё 20 мальчиков. Старший и младший курсы пересекались только на общей молитве, занятиях по хоровому пению и в спальнях. В 1820 году, незадолго до второго выпуска, в здании вспыхнул пожар. На ремонт ушло два года. Вскоре Лицей был передан в ведение Военного ведомства. Отдельные спальни переделали в общий дортуар, дисциплина стала строже, и никаких поблажек тем, кто не имел «ни охоты, ни способностей», уже не полагалось. В 1843 году Лицей, переименованный по указу Николая I в Императорский Александровский, перевели в Петербург на Каменноостровский проспект. Вот туда и стали постепенно стекаться мемории, связанные с Пушкиным. Правда, музей открылся только в 1879 году.
Опустевший флигель снова переоборудовали под жильё для служителей дворца. Октябрь 1917 года заставил их потесниться. Некоторое время здесь проживали нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский, поэт Осип Мандельштам, художник Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Царскосельские дворцы начали превращать в музеи, и в лицейских квартирах снова обосновались те, кто всеми силами старался дать им новую жизнь. Музеефикация огромных дворцово-парковых ансамблей требовала средств, которых у новой России на тот момент не было, поэтому количество сотрудников постепенно сокращалось, а на освободившиеся метры вселялись новые жильцы. Мало-помалу здание Лицея превратилось в одну большую коммуналку.
Речь о том, чтобы создать в городе музей человека, имя которого он носит, заходила ещё в 1930-е годы. В Екатерининском дворце время от времени устраивали пушкинские выставки, но этим всё и ограничивалось. Потом началась война. Немцы заняли Пушкин 17 сентября 1941 года, Красная армия выдворила их оттуда только в конце января 1944-го. Дворцы были варварски разграблены и сожжены, четыре из пяти домов в городе лежали в руинах. Здание Лицея, по счастью, пострадало мало, поэтому под его кровом стало ещё теснее. Сама мысль о том, чтобы открыть здесь музей Пушкина, казалась фантастикой. Между тем идею эту вынашивал не кто-нибудь, а президент Академии наук, выдающийся физик Сергей Вавилов.
Сергей Иванович считал, что если в Англии есть город Шекспира — Стратфорд-на-Эйвоне, а в Германии город Гёте — Веймар, то как России обойтись без города Пушкина? Тем более что Царскому Селу ещё в 1937 году по случаю 100-летия гибели Александра Сергеевича присвоили его имя. Вавилов мечтал открыть в Лицее музей поэта, а вокруг разбить детский парк с аттракционами по мотивам пушкинских произведений. В довершение всего Вавилов планировал перевести сюда из Ленинграда знаменитый Пушкинский Дом — Институт русской литературы АН СССР.
Авторитет Вавилова сделал своё дело. Начали с малого — на четвёртом этаже, где некогда располагались спальни лицеистов, восстановили две соседние комнаты, в которых жили Пушкин и Пущин, а на третьем — парадный зал. На открытие в 1949 году из Москвы в полном составе прибыл президиум Академии наук во главе с самим Сергеем Ивановичем. Случай уникальный! Такого в истории Академии наук не было ни до, ни после. Ни один отечественный музей такой чести не удостоился. Энергичный и деятельный Вавилов наверняка довел бы свой замысел до воплощения, но в 1951 году его не стало.
А Лицей продолжал существовать в двойственном состоянии: обитателей музеефицированных помещений удалось куда-то переселить, а остальные продолжали жить как жили. Коммуналки начали расселять только в 1966 году, и на это потребовалось несколько лет. Одновременно шла работа по формированию собрания будущего музея. Третий и четвёртый этажи полностью восстановили в первозданном, «пушкинском» виде. Второй превратили в пространство для временных экспозиций. В мае 1974 года, в канун 175-летия со дня рождения Александра Сергеевича, музей принял первых посетителей.
Только через полвека, к 225-летию поэта, Лицей окончательно обрёл свой исторический облик. Воссоздавать второй этаж, где протекала большая часть школьной жизни, было архисложно, поскольку там располагалось с десяток совершенно различных по назначению помещений. С парадной лестницы ученики проходили в шинельную, где оставляли верхнюю одежду и сообщали специальному служителю, что нужно пришить или починить. Далее анфиладой следовали буфетная, лазарет с аптекой, учебный класс, физический кабинет и зал конференций, то есть учительская. Чтобы всё воспроизвести в точности «как было», потребовалось скрупулёзное изучение наследия лицеистов. Можно сказать, они сами помогли реставраторам и музейщикам вернуть в эти стены лицейскую атмосферу, увековечив её в стихах и рисунках, мемуарах и переписке.
Лицейская «орбита» вокруг «солнца русской поэзии», пожалуй, самая светлая и радостная в этой звёздной системе. Сегодня, как и два века назад, в просторных залах звучат детские голоса и смех. Здесь и в самом деле весело, ведь под этими сводами жил не увенчанный лаврами гений, а резвый проказник-мальчуган по прозвищу «Егоза», вся последующая жизнь которого была освещена «лучом лицейских ясных дней».
