90-летию Нижегородского академического театра оперы и балета, его длинной, иногда трогательной, иногда комичной, но всегда живой истории посвящается.
Ваш покорный слуга однажды сменил место службы. Решение покинуть «Геликон-оперу» не возникло у меня в один момент. Оно формировалось из внутренних ощущений и перемен, которые сначала происходили вокруг, а затем собрались в четкое понимание: смыслы заканчиваются раньше стен. Безусловно, оперный дом на Большой Никитской всегда был для меня местом особенным. Хотя бы потому, что там был Дмитрий Бертман — человек, который этот театр придумал, сотворил, вырастил, вдохнув в него характер. Сегодня он почетный президент «Геликона». И в этом одновременно считывается знак уважения к масштабу личности и метка времени. В момент, когда стали приниматься решения, требующие внутренней откровенности, я вдруг ясно понял: в жизни всегда есть место для новых дорог.
Так я оказался в Нижнем Новгороде, приняв предложение возглавить Нижегородский государственный академический театр — первый музыкальный театр оперы и балета, созданный в молодой советской стране. Да, он находится за пределами столицы и не оснащен новомодными технологическими чудесами, не напичкан первоклассной машинерией, иногда у него течет крыша, а при первых весенних оттепелях в некоторых местах осыпается штукатурка. Однако в нем есть то, что невозможно воспроизвести искусственно, — глубина собственной истории.
Биография этого нестоличного театра самостоятельна и аутентична, в его стенах живут почти невероятные предания. Именно поэтому мой рассказ сложился не в обычное повествование, а в настоящий сериал. И сейчас мы открываем первую серию.
Итак, мы в Нижнем Новгороде, на улице Белинского — названной в честь человека, который однажды высказал, казалось бы, простую, но довольно опасную мысль: «Искусство должно говорить с человеком честно!» И возможно, совсем не случайно, что театр появился именно здесь, на улице Белинского, 59/2.
Часть I
Народный дом и рождение театра (1897–1935)
Театр редко возникает внезапно. Сначала он появляется в мечтах, разговорах, случайных гастролях, музыкальных вечерах — и только потом обретает стены, сцену и собственный репертуар.
В конце XIX века Нижний Новгород был шумным, деловым и лишь немного
театральным городом. Здесь встречались купцы и промышленники, путешественники, актеры и музыканты. Знаменитая ярмарка и художественно-промышленная выставка собирали людей со всей страны, а вместе с ними приезжали антрепризы. Оперу и балет здесь знали, но скорее как редкое гастрольное явление. Между тем город подбирал свой ритм, и в этом ритме все отчетливее звучала одна мысль: городу нужен театр. История Нижегородского академического театра оперы и балета началась задолго до того дня, когда на его сцене прозвучали первые аккорды «Травиаты».
5 ноября 1897 года Совет Общества распространения начального образования в Нижегородской губернии принимает решение построить Народный дом. Идея получила поддержку — во многом потому, что в ней звучало подлинное благородство: дать возможность простым людям соприкасаться с искусством. Ее поддержал Максим Горький, который входил в Совет и активно продвигал идею к реализации, а впоследствии привлекал столичных представителей театрального искусства. Проектировать здание поручили молодому инженеру Павлу Петровичу Малиновскому. Средства собирали долго и трудно. Среди тех, кто помог воплотить идею в жизнь, были люди редких судеб. О них важно рассказать отдельно.
Софья Владимировна Панина — представительница старинного дворянского рода, женщина редкого характера. Для нее культура была не украшением, а необходимым условием бытия.
Алексей Нейдгардт — имя, сегодня известное немногим. Глубоко религиозный человек, он активно поддерживал просветительские и благотворительные проекты. Его жизненный путь сложился таким образом, что впоследствии он был причислен к лику святых. И в этом есть редкая для театральной истории деталь: здание, где позже появился театр, строили люди, среди которых были не только меценаты, но и будущий святой.
Для того чтобы почувствовать масштаб усилий, привожу короткую справку из «Очерка деятельности Комитета по постройке здания Общества распространения начального образования», зачитанного Нейдгардтом на торжественном заседании 14 декабря 1903 года, перечисляющую крупнейших жертвователей: министерство финансов — 30 000 рублей (еще 5000 — на оборудование здания), нижегородское земство — 7750 рублей, Софья Панина — 20 000 рублей, нижегородская городская дума — 1000 рублей и земельный участок, концерты Шаляпина — 4100 рублей, Алексей Нейдгардт — 3800 рублей.
К началу 1900 года необходимые средства были собраны. Народный дом был готов. Его открытие ознаменовалось концертом Федора Шаляпина. В зале собралось около 1500 зрителей. Так между сценой и залом возникло то самое соприкосновение человека с искусством, ради которого все и затевалось.
Казалось, впереди долгая жизнь. Но судьба распорядилась иначе. Спустя пять месяцев здание закрыли. Дом опустел. Но история на этом не закончилась. Она лишь сделала паузу длиной почти в 30 лет.
Следующий исторический поворот произошел в 1931 году, когда начинается строительство здания оперного театра в Нижнем Новгороде. Закономерен вопрос: почему столько ждали? Ответ на него лежит в идеологической плоскости того времени. В 1920-е годы опера и балет воспринимались как искусство подозрительное, слишком тесно связанное с прежней жизнью, с императорскими ложами, с публикой в бриллиантах, с тем миром, от которого новая власть стремилась отстроиться. Предполагалось, что новому человеку это не нужно: ему достаточно труда, а не созерцания. Искусство такого рода казалось излишним. Говорят, Большой театр даже пытались закрыть. На всякий случай. Чтобы не отвлекал.
Но время довольно быстро внесло коррективы. Выяснилось неожиданное: новый советский человек оказался сложнее, чем о нем думали. Он мог слушать Чайковского и понимать Бородина. И, что особенно важно, это постепенно стало нравиться и тем, кто определял культурную политику. Так возник новый виток и переосмысление культурной составляющей жизни. К началу 1930-х годов курс сменился. Стране снова понадобились масштаб, выразительность, архитектурная и культурная убедительность и решение, что театры нужно строить.
Иосиф Виссарионович, как известно, любил масштаб, колонны и вообще все, что напоминает империю. Решили: пусть у нас будет свое величие. Не хуже, а много лучше, чем раньше. В Нижнем Новгороде пошли путем практическим. За основу взяли здание Народного дома. Ему было чуть больше 30 лет, по меркам архитектуры возраст почти юный. Оно было вполне пригодным, но выглядело скромно для новых задач. А хотелось отдаленного сходства с Большим театром или Мариинкой. Пусть даже в сумеречном силуэте.
За проект взялся архитектор Александр Гринберг. К тому времени уже признанный мастер, автор Домов Советов в Нижнем Новгороде и Дзержинске. Он переработал фасад, расширил зал, добавил зданию вес и, если угодно, интонацию власти. Строительство шло четыре года. Не спешили, работали с точным пониманием эпохи. В результате появилось здание, которое уже нельзя было назвать чистым конструктивизмом. Сам стиль к тому моменту начал сдавать позиции, уступая место сначала осторожным экспериментам, а затем все более уверенной классике. Сегодня это называют сталинским ампиром — тогда это было просто отражением времени. Поэтому театр в Горьком оказался переходным: начатый как конструктивистский проект, он завершался уже почти в эстетике ар-деко. Более того, по ходу строительства он стал своего рода ориентиром и для других крупных проектов молодой страны. История этого процесса до сих пор подробно не описана. Возможно, потому что в своей наглядности она слишком точно отражает логику эпохи.
Почти через 30 лет после закрытия Народного дома, 1 июня 1935 года, театр открылся вновь. Открытие было торжественным и тщательно выверенным. В зале — рабочие, инженеры, представители партийных и профсоюзных организаций. Публика была собрана почти как партитура: никто не должен был чувствовать себя лишним.
Город ответил в унисон. Зал был заполнен практически всегда. 220 организаций выкупили 600 постоянных мест на сезон. Цифра скорее промышленного масштаба, чем театрального. Но в этом и заключалась логика времени: культура должна была работать не хуже завода.
Первый сезон завершился 31 июля 1936 года большим концертом. Исполняющий обязанности директора Николай Сулоев отчитывался об итогах: за десять месяцев прошло 313 спектаклей и концертов, из них 274 вечерних, плюс выездные выступления в Сормове и для бойцов Красной армии. Всего 341 000 зрителей. Цифры звучат убедительно, даже если не задаваться вопросом, как именно все это успевали.
Во втором сезоне появились новые постановки, в том числе «Тихий Дон», одна из первых советских опер, отвечавшая духу времени и его запросу на современность и героический масштаб. К столетию со дня смерти Пушкина театру было присвоено его имя, которое окончательно закрепилось в культурной системе координат страны.
В 1938 году в театре начал работать Борис Покровский. Тогда еще молодой режиссер, чье имя позже станет частью уже другой, большой истории. Первые сезоны сделали главное: сформировали репертуар, собрали труппу и, что важнее всего, создали ощущение, что театр — это не случайность, а судьба. Остальное, как обычно, было делом времени.
В любой архитектурной истории наступает момент, когда она перестает быть только историей здания и превращается в историю людей, с ним связанных. И именно с этого момента начинается следующая глава.
Продолжение следует…
