Елена Альшанская, президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам», уже много лет делает очень важное дело — помогает детям, оказавшимся в сложной жизненной ситауции. Ее работа началась с личной истории, а после переросла в большой проект. Обсуждать деятельность ее фонда непросто, потому что она касается самых маленьких и незащищенных. Но именно поэтому так важно, чтобы общество не закрывало глаза на проблемы, а нашло в себе силы решать их. Ведь в этом и есть смысл того, что делают Елена и ее команда. Беседовала Надежда Ермоленко
За 19 лет работы фонда вы прошли путь от помощи сиротам в больницах до системной поддержки кровных семей. Это эволюция или смена миссии? И с чего все началось 19 лет тому назад?
Девятнадцать лет тому назад я и представить не могла, что буду возглавлять фонд помощи детям и семьям. Я жила в России буквально несколько лет, приехав из Латвии. Мы жили в Подмосковье, у меня была маленькая дочка, и она заболела. В результате мы попали в обычную районную больницу, и меня в ней поразило все: отсутствие ремонта, куча запретов, но больше всего — дети, которые лежали в соседних с нами боксах совершенно одни. Они плакали, но к ним никто не подходил. Некоторые лежали на голых клеенках, так как простынка давно сбилась и упала. Некоторые не плакали, и это было куда страшнее. Я не понимала, почему эти дети одни, что происходит, и пошла к заведующей. Собственно, оттуда я принесла слово «отказники», которое позже закрепилось за такими больничными детьми. А еще она рассказала, что на этих детей больнице не дается никакого дополнительного финансирования: ни на штат, ни на одежду, ни на памперсы, ни на пеленки. И даже на детское питание финансирования нет. Все, что у этих детей есть, приносят из дома такие же мамы, как я. Или сами медсестры и врачи. У меня на руках был младенец, я понимала, сколько ему нужно заботы. А тут эти дети, у которых ничего нет… Я вышла и на следующий день вернулась с вещами, потом начала приходить гулять с ними несколько раз в неделю. Собственно, с этого все и началось.
Конечно, я ничего не знала про проблему, с которой столкнулась. Не представляла ни дальнейшего пути ребенка, ни как он попадает в эту точку: ни причин, ни масштаба. Все это становилось понятным постепенно. И так же постепенно вокруг меня собралась группа неравнодушных волонтеров. Первые несколько лет мы просто ездили по больницам, снабжая детей самым необходимым, оплачивая нянь. Потом вместе с нашими детьми мы пошли по этапам сиротской системы — их переводили в дома ребенка, и мы ехали следом. Дальше — в детский дом, и мы следом. Сначала нам казалось, что надо обеспечить ребенка всей необходимой заботой прямо в больнице. Потом стало понятно, что им вообще там не место. Мы начали искать приемных родителей. Потом совершенно случайно столкнулись с кровными родителями и стали понимать, что для многих детей куда большей помощью была бы помощь их родной маме. Все это постепенно, путем проб и ошибок, путем изучения и теоретических основ, и практики работы с проблемой сиротства и у нас, и в мире. Да, это был путь постепенной эволюции. И я уверена, он еще не закончен.
Главный тренд сегодня — сокращение детских домов. Как вы оцениваете роль НКО в этом процессе?
Можно сказать, это, скорее, вчерашний тренд. Все же за последние годы наметился новый тренд — поддержка проживания ребенка в кровной семье, сокращение количества лишений прав родителей. И конечно, именно НКО еще с 1990-х, через 2000-е и до сегодняшнего дня стоят за продвижением этих изменений. От первых ростков альтернативного устройства детей начиная с Российского детского фонда еще в конце 1980-х. И наша НКО с начала 2000-х принимала участие в постоянном и открытом диалоге с государственными органами на тему устройства системы помощи детям и семьям. Это был период роста активности людей, которые замечали беду вокруг и начинали понимать, что это и их дело тоже.
Мы одними из первых начали говорить о том, что ребенку не место в детском доме. Там он может находиться лишь очень короткое время без существенного вреда для его развития. И конечно, о необходимости работы с кровной семьей, которая тогда воспринималась как «отработанный материал», никому в голову не приходило, что родителю можно помочь. Если ребенок оказывался в детском доме, то его путь был только в семейное устройство в лучшем случае. В худшем — детский дом и был его конечной точкой. При этом не возникало даже сомнений, что что-то тут не так. Братьев и сестер разделяли практически сразу, дети шли по «сиротскому» этапу, из дома ребенка в дальнейшую систему. При этом и внутри ребенка переводили из группы в группу: малышей буквально каждый полгода-год, школьников тоже чаще всего каждый год в зависимости от классов. Только ребенок, потерявший семью, привыкал к каким-то обстоятельствам, обстановке и, главное, к людям, воспитателям вокруг, как его дергали в следующую группу. И в результате у таких детей часто формировалась такая групповая, стайная буквально, привязанность к сверстникам — надо же хоть в ком-то видеть стабильность. Такие дети не верят и не доверяют взрослым, и у них нет оснований для того, чтобы это доверие сформировать.
Честно скажу, хотя реформа детских домов идет двенадцатый год, до сих пор есть детские дома, где детей переводят из группы в группу, разделяют братьев и сестер, а детей с инвалидностью просто изолируют от мира. Но если раньше это была общая тенденция, сегодня это все же меньшинство учреждений. В основе обоих трендов лежит очень правильная идея: ребенок не должен жить в детском доме, это не лучшее место для роста и развития. И хотя идея и намерение, безусловно, правильные, но в реализации, увы, бывают перегибы.
Как и с реформой детских домов. Вместо того чтобы на уровне региона прорабатывать систему помощи семьям в кризисе, растить замещающие семьи, многие просто начали массово закрывать маленькие учреждения, укрупняя сеть и свозя детей в одно большое. По сути, руководство регионов воспользовалось темой реформ для решения чисто экономических задач за счет и так пострадавших детей. Если уж должно существовать место, куда надо быстро привезти ребенка, чтобы обеспечить ему безопасность, оно должно быть маленьким, максимально приближенным к месту проживания ребенка, чтобы он не терял одним днем сразу все: семью, дом, школу, друзей, привычное окружение. По сути, это наказание для уже пострадавшего ребенка. Вот только совершенно непонятно за что. Правильный и бережный подход — это небольшие приюты для детей, максимально разветвленная сеть, чтобы никого не везти далеко. Что-то случилось — ребенок там переночевал. Дальше система начинает разбираться, что с семьей, можно ли сразу вернуться обратно, можно ли выстраивать работу с семьей на дому, есть ли вокруг родные, друзья семьи. Если ребенок на какое-то время там остается, он продолжает ходить в школу, в кружки, общаться с родными и друзьями. У нас же у него отрезают все. Даже взрослому было бы тяжело, если бы с ним так поступили. И мы совершенно не представляем, насколько это сложно ребенку — это ведь весь его мир.
И с историей, которая сегодня происходит, когда снижается количество отобраний, лишений прав семей, — надо, чтобы это тоже не была лишь кампанейщина, желание подбить статистику согласно новым веяниям. Важно реально разобраться с ситуацией, которая привела к тому, что этот вопрос в принципе встал. Где-то помочь семье — и это большая работа, социальная, психологическая, реабилитационная, материальная. А где-то надо помочь и защитить именно ребенка. И очень важно, чтобы это не стало ситуацией игнорирования. Очень много детей находятся в системе детских домов из-за алкоголизма родителей. Просто не лишать прав, просто не забирать ребенка — не всегда адекватная помощь. Но выстраивать комплексные системы помощи дорого и трудно, не все регионы идут по этому пути. Некоторые просто работают не с семьями, а со статистикой.
Кризисные семьи, больницы, приемные родители — какое направление сегодня самое сложное и требует максимум ресурсов?
Больницами мы сегодня занимаемся минимально. Удалось еще тогда привлечь к этому внимание, повлиять на законодательные изменения. В итоге больше нет ситуаций, когда дети до того, как попадают в учреждения, по несколько месяцев живут без ухода в больницах. Где-то они вообще не попадают в больницу, где-то это вопрос нескольких дней. Если заболел ребенок из детского дома, теперь по закону детский дом обязан предоставить сопровождающего или обратиться в фонды. Мы считаем, что очень важно работать над профилактикой, предотвращением попадания ребенка в детский дом. Чтобы этого вообще не случилось. Мы работаем с семьями, которые думают о добровольном отказе от ребенка, наши психологи выезжают на такие случаи в родильные дома. Бывают разные ситуации, конечно. Иногда ребенок и правда не нужен. И тогда, конечно, достаточно легко найдется другая семья, которая его заберет. Но очень часто это происходит не потому, что именно этой маме не нужен именно этот ребенок, а потому, что она не видит возможности его вырастить. Недавно наш психолог рассказывала, как приехала на отказ в родильный дом, а мама, которая сказала, что планирует отказаться от ребенка, час рыдала и не могла остановиться, потому что не хотела на самом деле отказываться. Но в силу определенных обстоятельств (она из другой страны) и семейного уклада этот внебрачный ребенок не мог быть принят семьей. В итоге она все же не смогла от него отказаться, забрала домой. Сейчас мы помогаем ей найти выход из этой ситуации.
Мы работаем и с теми, чей ребенок уже оказался в детском доме или рискует туда попасть по решению опеки. Для нас важно, что родитель хочет своего ребенка растить, любит его, не относится жестоко и не находится в активной фазе употребления. Тогда мы помогаем. Но не менее важно помочь и тем детям, которые в родную семью уже не вернутся. Найти приемную семью, или, как это правильно называется, замещающую. И помочь им адаптироваться друг к другу. Ведь когда ребенок нашел семью, а семья — ребенка, это совсем не счастливый конец, как в сказке. На самом деле все только начинается. И иногда это невероятно трудно для всех.
А еще мы стараемся помочь тем, кто остался в учреждении. К ним приходят наставники, мы помогаем им подтягиваться в учебе. И конечно, тем, кто уже все эти этапы проскочил — и в родную семью не вернулся, и приемную не нашел, и уже закончил детский дом. В данном случае речь идет о ребятах, у которых есть интеллектуальные или психические особенности. Мы помогаем им научиться жить самостоятельно, работать, справляться с взрослой жизнью. На самом деле все проекты фонда одинаково важные и ресурсозатратные.
Вы выросли из волонтеров в огромную профессиональную команду. Не стало ли меньше тепла, когда пришло больше регламентов?
Это для меня очень непростой и очень важный вопрос. Я хочу надеяться, что нет. Понятно, что, когда вы только начинаете на голом энтузиазме, у вас очень много энергии и очень мало знаний. Постепенно картина меняется. Знания порождают не только печали, но прежде всего более профессиональный и более бережный подход. Надо думать обо всех участниках процесса, о рисках, о том, чтобы не просто причинить добро, а прежде всего не причинить вред. И мы стараемся все эти годы постоянно учиться, смотреть на то, что мы делаем, открыто и критично, чтобы не навредить прежде всего. И мне кажется, что профессионализм и тепло — это не противоположности. Сейчас я вижу это ровно наоборот. Как раз незнание, отсутствие понимания всей картины, отсутствие профессиональных технологий работы приводит и к быстрому выгоранию, и к неэффективной помощи. А какая тут теплота, если ты выгорел и у тебя ничего не получается? Я очень надеюсь, что мне удалось сохранить в фонде команду на тех принципах, которые для нас очень значимы, — эмпатии и уважения к человеку в беде и профессионализма. Я понимаю, что невозможно удержаться в этом 100% времени, — все живые люди, могут быть сложные, иногда даже конфликтные ситуации, в том числе с клиентами, но мы стараемся их разбирать и делать выводы.
Ваши сотрудники каждый день видят чужую боль. Как вы спасаете их и себя от выгорания?
Я не уверена, что я делаю достаточно, чтобы спасать своих сотрудников от выгорания, честно. В нашей работе выгорания довольно сложно избежать. Выгорание — это ведь не усталость, это ощущение, когда ты уперся в стену. Когда твои ресурсы и возможности не совпадают с объемом и сложностью проблемы. Как будто ты делаешь и делаешь много, но не видишь результата. Это очень тяжелые чувства, которые могут обесценить для человека все его усилия и труд. И сложно не столкнуться с ними ровно потому, что мы не просто видим чужую боль, мы часто упираемся в бюрократические препоны и преграды, безразличие законов или чиновников. Но не только чиновники и бюрократия ведут к выгоранию. Не всегда возможен тот результат, которого ты ждал. Вот, например, когда ты напрямую сталкиваешься со слабостью самого человека в беде, когда ты прошел с ним огромный путь, а он, например, как у нас было недавно, не забрал своего ребенка. Мы помогли родителю выиграть суд, снять ограничение, потратили огромное количество ресурсов и усилий, а он не пошел забирать ребенка. Это очень тяжело. Когда много разных сложных ситуаций накапливается, человек может не выдержать. Мы стараемся слышать наших сотрудников, стараемся, чтобы люди видели результаты своего труда, обсуждать сложные истории. У нас в фонде есть и интервизии, и супервизии, и коллективные разборы сложных случаев. Но не всем этого достаточно. И ресурсов на полноценную программу поддержки сотрудников, увы, я пока найти не могу.
Если представить, что проблему сиротства решили — какой именно ваш вклад в эту победу вы назовете главным?
Наверное, если детей и семьи перестанут воспринимать как объекты или цифры статистики, если помощь действительно будет индивидуальной, бережной, учитывая, что это живые люди со своей судьбой и историей, что нет никаких «категорий», а есть конкретные люди в беде. Если помощь станет профессиональной, а не бюрократической. Вот если в этих моментах нас услышат, я буду считать, что мы свою миссию выполнили.
Что-то, чем мы можем гордиться, есть и сейчас. Мы сделали видимой проблему отказников в больницах и повлияли на изменение законодательства в этой сфере. Мы стали одними из главных инициаторов реформы детских домов. Также мы одними из первых начали говорить о необходимости работы с кровной семьей и работой на устройство ребенка из детского дома прежде всего в его родную семью. Мы много лет говорим о необходимости изменения подходов к семейному устройству ребенка, чтобы это была помощь ребенку прежде всего. И мы видим, как и это постепенно сдвигается. Конечно, в этом мы не одни. Это огромный сектор наших коллег и партнеров, которые работают в одном с нами направлении. И постепенно меняют и отношение общества, и взгляд государства.
С какими основными запросами приходят люди, желающие взять ребенка из детского дома? И почему эти ожидания часто расходятся с реальностью?
Как я уже говорила, ситуация меняется. Люди стали проще относиться к семейному устройству, на опекунов и усыновителей не смотрят, как раньше, как на белых ворон. Тем не менее до сих пор есть устойчивое расхождение между запросами людей, которые хотят взять ребенка, и реальными детьми в детских домах. У нас есть школа приемных родителей, и мы знаем, с какими ожиданиями приходят люди. Чаще всего они хотят взять маленького ребенка, иногда младенца, иногда до пяти лет, обычно девочку, обычно здоровую. Но треть детей в организациях для детей-сирот — это дети с ОВЗ и инвалидностью, а около 80% —это подростки. Получается, что дети и родители не совпадают…
Я могу понять желание людей завести ребенка, и, конечно, хочется растить его с нуля. Но ребенок в детском доме — это не ребенок, которого просто можно взять, когда нет своих. Это не такой склад детей. Это значит, что в жизни ребенка что-то пошло наперекосяк. Возможно, было насилие, возможно, есть тяжелые нарушения. Да и сам опыт пребывания в детском доме и расставания с семьей —уже тяжелая травма. Это дети, которые нуждаются в помощи и реабилитации. И им нужны взрослые, которые готовы им эту помощь оказать, увидеть их во всей полноте их жизни, со всеми сложностями и проблемами.
И мы очень надеемся, что и это отношение в обществе будет меняться. У нас не так много детей, которые нуждаются в семейном устройстве. И есть люди, у которых есть такой ресурс, такой потенциал, которые готовы помочь ребенку с инвалидностью, подростку. Я уверена, надо помочь им встретиться и помочь людям этот свой ресурс и свои эти возможности увидеть и осознать. Мы сейчас как раз начали делать информационный проект, где мы рассказываем людям, которые, может, никогда и не задумывались о семейном устройстве, о реальных детях, о том, как это устроено, какая нужна помощь.
Что скажете тому, кто хочет помочь, но боится, что его 500 руб. или пара часов в неделю ничего не изменят?
Когда я была просто мамой в декрете, без ресурсов, но все равно смогла собрать вокруг себя таких же людей, и вместе мы сдвинули гору. И не одну. У нас есть проект «Добрые крышечки», в рамках которого люди сдают крышечки от бутылок на переработку, а заводы, которые их перерабатывают, переводят нам деньги. Одна крышечка стоит 1,5 копейки. Представили эту сумму? Но за девять лет к проекту присоединились более 700 тыс. человек. В итоге удалось собрать 42 млн руб., на которые мы покупаем коляски и другое оборудование для детей с инвалидностью в приемных семьях. Прямо сейчас наш фонд переживает очень нелегкий период: у нас сильно упали пожертвования. И я иногда думаю, что если много-много неравнодушных людей скинутся даже не по 500, а по 100 руб., мы сможем выжить, сохранить все наши
Фото предоставлены пресс-службой фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам»
