Беседовала Надежда Ермоленко
Молодой московский пианист Константин Хачикян (родился в 1995 году) — один из ярких и стремительно набирающих известность исполнителей на современной академической сцене. Талантливый ребенок из семьи музыкантов, начавший обучение сразу с третьего класса детской музыкальной школы Академического музыкального колледжа при Московской консерватории, сегодня является одним из немногих артистов, которому удалось покорить практически все престижные конкурсы.
Окончив с отличием Московскую консерваторию (класс профессора Андрея Писарева и Николая Луганского) и получив звание лучшего выпускника фортепианного факультета 2019 года, музыкант ведет активную концертную жизнь. Его стиль, сочетающий филигранную технику, драматический накал и чуткое взаимодействие с оркестром, покоряет ведущие концертные площадки России и мира.
В 2023 году на лейбле Orpheus classical вышел дебютный альбом пианиста, полностью посвященный 24 прелюдиям Сергея Рахманинова.
Помимо музыки, Константин пробует себя в смежных искусствах. Его актерское портфолио насчитывает уже две работы: в короткометражном фильме Андрея Бурмистрова «Этюд № 2» и в сериале режиссера Флюзы Фаршхатовой «Комплекс Бога».
Мы поговорили с Константином о его семье и детстве, об увлечениях и, конечно же, о музыке.
Константин, вы из музыкальной семьи, ваш отец — известный пианист Георгий Хачикян. Как вам кажется, что в детстве оказалось для вас решающим — природная одаренность, жесткая дисциплина или счастливая встреча с первым педагогом?
Да, действительно, я из музыкальной семьи. Оба моих родителя — прекрасные музыканты. Отец — солист БСО имени Чайковского, мама, Анна Малышева, — концертмейстер в театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. К слову, я никогда не задумывался, кому из них я больше обязан тем, что стал музыкантом. Наверное, это огромная заслуга обоих. И в том смысле, что они мне передали по наследству музыкальные способности, и в том, что правильно отрегулировали моедетство, в котором были и занятия за роялем, и театр, и футбол, и книги, и зоопарк.
А что оказалось решающим? Не знаю. Сложный вопрос. Жесткой дисциплины в моем детстве не было. Просто была дисциплина. Мягко говоря, я не очень любил заниматься. Кстати, я и сейчас заниматься не слишком люблю. Зато люблю выступать. И в детстве было так же. Сколько себя помню, выход на сцену всегда был праздником. Родители организовали мою жизнь так, чтобы я и занимался, и жил нормальной жизнью. Бывает, что сейчас я страдаю от некоторых пробелов в технике — это как раз и есть пробелы детских лет. Но в то же время мне сложно представить альтернативную реальность, в которой я круглые сутки сижу за инструментом и играю гаммы. Да, многое сегодня мне бы давалось легче, но есть вероятность, что в конечном счете я не захотел бы быть музыкантом. Поэтому, мне кажется, родители все правильно сделали. Они смогли соблюсти необходимые именно для меня пропорции. И я за это им очень благодарен.
Уходит ли с годами предконцертное волнение? И есть ли у вас личный ритуал перед выходом на сцену?
Предконцертное волнение? Наверное, нет. Думаю, полностью оно не уйдет никогда. Скажу так: будет неправильно, если оно уйдет, ведь сценический адреналин — это один из важнейших спутников успешного выступления. Но волнение бывает разным, оно зависит от сцены. Большой зал консерватории для меня уже стал совсем как родной. Здесь я чувствую, что мне даже стены помогают, потому что именно на эту сцену я выхожу чаще, чем на другие. Это как эффект домашнего поля у спортсменов. Сцены, где я еще не выступал, воспринимаются по-другому, выходить на них куда более волнительно. Предполагается, что там новая публика, которая меня не знает. И ее можно как завоевать, так и отвернуть от себя в случае неудачного выступления.
Что касается ритуалов, то единственное правило, которого я всегда придерживаюсь, мне привила мой замечательный педагог из училища Татьяна Владимировна Директоренко. Она научила меня выходить на сцену только правой ногой. И уже более десяти лет я всегда именно так и делаю. А если есть порог, некий рубеж или ступенька, я тоже переступаю его только с правой ноги.
Есть ли композитор, к которому вы возвращаетесь в разные периоды жизни и каждый раз открываете его заново? Кто это и почему?
Если я через какое-то время возвращаюсь к любому композитору или сочинению, то каждый раз открываю его по-новому. В первую очередь это касается Александра Скрябина. Я люблю его музыку за то, что она дает исполнителю огромный простор для уникальных интерпретаций. Многие его сочинения можно играть совершенно по-разному, иногда даже диаметрально противоположным образом. При этом и то и другое исполнение будет звучать убедительно. Апофеозом является его Пятая соната. Это, наверное, мое любимое сочинение для фортепиано соло, которое я играю уже лет десять. И каждый раз, когда я к ней возвращаюсь даже после минимального перерыва, для меня это как будто новое сочинение. В качестве иллюстрации своей мысли хочу вспомнить, как на своих мастер-классах Павел Тигранович Нерсесьян, замечательный пианист и профессор Московской и Бостонской консерваторий, когда кто-то из студентов играл Скрябина, цитировал Сергея Доренского: «Традиции исполнения фортепианных сочинений Скрябина не сложились». И я с таким мнением глубоко согласен.
Что для вас важнее всего в педагогике — разглядеть индивидуальность ученика и не сломать ееили привить универсальную академическую базу?
Это самый простой вопрос, на него у меня есть однозначный ответ: безусловно, разглядеть индивидуальность ученика. Мне, к сожалению, кажется правильным высказывание, что школа — это место, где обтесывают камни и портят алмазы («Школа — это место, где шлифуют булыжники и портят алмазы» — эти слова принадлежат Роберту Грайну Ингерсоллу, американскому оратору. — Прим. ред.). А мне очень хочется, чтобы музыкальная школа была тем местом, где не портят алмазы, а гранят их, превращая в бриллианты. Я, как преподаватель консерватории, ставлю перед собой цель рассмотреть индивидуальность каждого ученика, направить его, развить его сильные стороны в конкурентное преимущество. Консерватория — это высшее музыкальное учебное заведение, и предполагается, что студент, поступающий в консерваторию, уже имеет универсальную базу. Привить академическую базу — это скорее задача моих коллег из музыкальных школ, училищ и колледжей. Но при этом очень важноне перегнуть палку, чтобы не разбить тот самый алмаз.
Как вы учите заведомо «неудобное» сочинение, когда пальцы сопротивляются музыкальному тексту?
Мне кажется, что неудобное сочинение — понятие очень индивидуальное. Лично для меня неудобное произведение — это всегда некий вызов. Открою вам секрет: таких произведений у меня достаточно. И это как раз следствие моих пробелов в академической базе. Но из этого правила бывают редкие исключения — какие-то сочинения, которые обычно вызывают сложности у большинства пианистов, лично мне даются очень легко.
В качестве примера неудобного сочинения могу привести «Ночной Гаспар» Мориса Равеля. Среди пианистов распространена точка зрения, что это самое сложное произведение для фортепиано, с которой я согласен. Очень хорошо помню, как в первый раз обратился к этому сочинению и начал его разбирать. Чтобы его сыграть, мне буквально на каждой странице нужно было изобретать велосипед. Ноты, по которым я разбирал «Ночного Гаспара», — это, наверное, самые исписанные карандашом ноты, которые у меня есть. Я ставил кучу пальцев, многое перекладывал из руки в руку, чтобы как-то с этим «Гаспаром» справиться. А мне совершенно несвойственно писать в нотах, ноты у меня обычно абсолютно чистые. Но Равель стал единственным исключением. Стирать свои пометки я не стал. Подумал: вдруг я забуду то, что так удобно для себя переложил, если через какое-то время снова вернусь к этому произведению.
Подытожу свой ответ интересной мыслью Николая Луганского, который в разговоре со студенткой как-то раз сказал, что великий виртуоз отличается от хорошего пианиста тем, что умеет адаптировать нотный текст под себя. Мне кажется, эта идея хорошо иллюстрирует то, как нужно работать с неудобными сочинениями.
А на ваш взгляд, что отличает будущую звезду от просто очень хорошего пианиста?
Я бы чуть-чуть расширил этот вопрос: не только хорошего пианиста, но и скрипача, дирижера — любого музыканта. На мой взгляд, крайне важно, когда человек играет, поет, дирижирует именно так, как слышит. Например, как Лучано Паваротти. Он поет, как будто разговаривает. Я совершенно не представляю, чтобы Паваротти что-то продумывал, искал варианты: «Вот здесь я так сделаю, а здесь иначе…» Его исполнение абсолютно убедительно, это не плод продуманного в деталях подхода, а то, как он слышит, как чувствует. Или еще пример — Сергей Рахманинов. Среди музыкантов существует консенсусная точка зрения, что когда Рахманинов играл сочинения других композиторов (будь то Лист, Шопен, Шуман или кто-то другой), он делал это так, как будто играет Рахманинова. Уверен, эти композиторы точно не предполагали, что их произведения будут играть так. И тем не менее это совершенно гениально. Мне кажется, что наиболее удачным исполнением, если вообще можно использовать такие термины по отношению к Рахманинову, является «Карнавал»: он стал не просто исполнителем, а как будто еще одним гостем карнавала.
Как вы чувствуете, что аудитория поняла вас? И есть ли у музыканта способ «выстроить» тишину в зале еще до первого аккорда?
Очень интересный вопрос, только на него довольно сложно ответить, потому что какими-то неэфемерными способами понять это невозможно. Бывают такие редкие моменты, когда ты играешь и чувствуешь, что публика в данный момент принадлежит тебе. Подчеркну, это происходит нечасто. И этосамое большое счастье для исполнителя, когда он чувствует, что владеет публикой. У меня такое было раз десять за всю жизнь. Но надеюсь, что еще повторится. Наверное, у выдающихся музыкантов это бывает чаще. Однако это крайне редкое явление.
А по поводу выстраивания тишины… Наверное, можно посидеть, показать своим видом публике, что собираешься играть и что им важно тебя услышать. Обычно это работает. Расскажу забавную историю.Года два назад я выступал в Монголии, которая, с точки зрения традиционной европейской классической музыки, наверное, не является центром мира. Итак, я должен был играть Второй концерт Рахманинова — один из немногих фортепианных концертов, которые начинаются с соло фортепиано. И вот я вышел на сцену, а ощущение было такое, как будто публика пока не совсем готова меня слушать. Я посидел — это не помогло. Что делать? И я нагло повернулся в зал и сел лицом к публике. Зрители довольно быстро затихли. И слушали потом очень хорошо — даже телефоны не звонили.
Случаются ли периоды, когда вы садитесь за рояль с мыслью: «Ничего нового уже не скажу»? Если да, то как вы из них выходите?
Хочется немного переформулировать сам вопрос. Примерно в 99% случаев я сажусь за рояль с мыслью: «Ничего нового же не скажу». Сказать что-то новое — это прерогатива как минимум выдающихся или великих музыкантов. Я ни к первой, уж тем более ко второй категории себя не отношу. Но если говорить о творческих кризисах, то да, конечно, они случаются. Было несколько месяцев, когда выход на сцену практически не был для меня праздником. Но, к счастью, этот период позади, и сейчас я снова каждый раз выхожу на сцену с большим удовольствием.
Что вам больше нравится: отточенная в деталях студийная запись или спонтанность живого концерта с неизбежными шероховатостями?
О, тоже простой вопрос. Мне однозначно больше нравится спонтанность живого концерта. Я скорее сторонник играть на сцене, а не делать записи в студии. Поэтому запись с концерта мне значительно дороже и ближе, так как она отражает индивидуальную сиюминутную интерпретацию исполнителя и поддерживает диалог исполнителя с публикой. Это, как и диалог с композитором, важная часть нашего искусства. Без одной из этих составляющих музыка теряет значительную часть своей красоты.
Какое качество вам как педагогу хочется воспитать в музыкантах будущего? Что привить в первую очередь?
Мне в первую очередь хочется воспитать в музыкантах любовь к музыке. Причем не к себе в музыке, а именно к музыке как таковой. К композитору. Может быть, даже к публике. Важно привить понимание, что публика — это один из акторов музыкального действа. И ее роль в плане энергетики не меньше, чем роль самого исполнителя.
Хватает ли вам времени на ваши увлечения. Если да, то на какие?
Да, времени хватает. Большую роль в моей жизни играет спорт. И, мне кажется, в нашей профессии это важно — хорошая координация идет на пользу музыкантам, как минимум музыкантам-исполнителям. В детстве, точнее, совсем в детстве (просто я являюсь сторонником теории, что первые 45 лет — самые сложные в жизни мальчика, то есть детство у меня продолжается и сейчас), я любил гонять в футбол, который был основным видом спорта в моей жизни. Сейчас играть в футбол удается все реже, зато играю в бадминтон и теннис в «Лужниках». Там есть клуб, где довольно часто можно встретить выдающихся пианистов.
Еще я являюсь большим любителем авиации и довольно неплохо разбираюсь в самолетах. Несколько раз с огромным удовольствием летал на авиатренажерах и в перспективе был бы очень рад получить лицензию пилота гражданской авиации. Понимаю, что это требует огромного количества времени и ресурсов, поэтому это что-то из планов на будущее. В этой связи как раз недавно на глаза попалась новость, что прекрасный пианист Александр Мельников (не путать с Алексеем Мельниковым) стал пилотом авиакомпании Lufthansa.
Три ваших смыслы на сегодняшний день.
Любовь. Творчество. Мир.
Фото из личного архива музыканта
