Марк Захаров — это соединение несоединимого. Как у Шекспира. Возвышенное и низкое, изящное и грубое, духовное и плотское кипели одновременно в его таинственном котле, подтверждая, опровергая и пародируя друг друга. А режиссер то и дело подбрасывал в диковинное варево очередную ложку иронии. Его фильмы, снятые чуть не полвека назад, пересматривают снова и снова. Спектакли, сохранившиеся в афише театра, носящего его имя, по-прежнему собирают полные залы. Почему? Ведь мы живем уже в совершенно иные времена! Да потому только, что Марк Анатольевич знал о жизни что-то такое, что нам без его подсказки и в голову бы не пришло.
Пойти за синей птицей
Самым сильным театральным впечатлением детства для маленького Марика стала мхатовская «Синяя птица», поставленная Станиславским. «Разумеется, память сохранила не весь спектакль, а лишь отдельные картины, — рассказывал Марк Анатольевич автору этих строк. — Как боролись друг с другом Огонь и Вода, носились над сценой духи и танцевали тарелки, водили замысловатый хоровод звезды. А душа сберегла чувство сопричастности волшебству, чуду, тайне. В моем крошечном мозгу завибрировали какие-то импульсы, стремление возвращаться, погружаться в этот чудесный мир снова и снова. Я и сейчас не могу толком объяснить, что это было. Но, наверное, именно тогда я за своей Синей птицей и ушел, хотя сам еще об этом и не подозревал».
Мальчика часто водили в театр кукол Сергея Образцова, многие спектакли он знал практически наизусть. В школе с увлечением занимался в драмкружке, однако, получив аттестат, идти в театральный не решился. Перед глазами был печальный опыт мамы Галины Сергеевны, одаренной женщины с так и не сложившейся актерской судьбой. По ее настоянию любящий сын отправился сдавать экзамены в Московский инженерно-строительный институт имени Куйбышева. Набранных баллов хватило только на то, чтобы стать студентом факультета «Водоснабжение и канализация». И мама решила, что лучше уж в артисты, чем в сантехники.
Захаров выбрал Школу-студию МХАТ, прочел на прослушивании любимого Бернса в переводе Маршака — балладу «Вересковый мед», сам чуть не плакал, но комиссию не впечатлил. Ему порекомендовали выбрать другую профессию, а он вместо этого бросился на штурм ГИТИСа с «Песней про купца Калашникова» и был принят. Видимо, тамошние педагоги оказались не столь академичны в критериях отбора. Звездой курса Захаров не стал, да и не очень к этому стремился. Ставить отрывки, без которых не обходился ни один экзамен, ему было интересней, чем в них играть.
Выпускные странствия по московским театрам успехом не увенчались. Единственным, кто проявил интерес к молодому артисту, был Юрий Александрович Завадский, выразивший желание принять его в труппу Театра имени Моссовета вместе с Галиной Волчек, только что окончившей Школу-студию. Но в итоге и этого не случилось, за что оба они были благодарны судьбе.
«Сейчас с высоты прожитых лет, — писал Марк Анатольевич в книге «Театр без вранья», — с интересом рассматривая все перекрестки и развилки дорог, встречавшиеся на моем пути, понимаю, что, изменись некоторые траектории моего движения, — и жизнь моя, возможно, пошла бы по какому-то менее интересному пути, а то и вовсе залетела бы в тупик. Вот попади я тогда в Театр Моссовета вместе с девочкой Галей Волчек — и у нее, и у меня творческая жизнь могла бы не заладиться. Скорее всего, моя режиссерская деятельность вообще бы не состоялась».
Выпускников, обивавших порог «Ленкома» в надежде попасть в труппу, Захаров не без лукавства утешал: «Не только огорчайтесь, когда вас не берут в театр, но и обязательно радуйтесь».
От «Дракона» до «Дракона»
После ГИТИСа его по распределению направили в Пермский областной драматический театр. И этот самый случай в лице одного из ведущих артистов труппы привел юношу в студенческий театр Пермского университета. Вот там он впервые попробовал режиссуру на вкус. «Отравление» оказалось стойким — на всю оставшуюся жизнь. Никаким противоядиям оно не поддавалось, да и у «пострадавшего» никогда не возникало желания их принимать. Радость, когда хаос авторского текста, режиссерских амбиций и дарований и собственных стремлений начинает постепенно обретать «и свет, и звук, и плоть, и стать», ни с чем не сравнится.
Университетская сцена стала для Захарова, если можно так выразиться, тренировочной базой. О том, что режиссура — это вечный бой, он тогда даже не догадывался. Однажды я рискнула спросить: «Марк Анатольевич, а если бы вам тогда открылась цена профессии, отказались бы?» В ответ — ироничная улыбка и молчание, в котором уместился бы целый том слов.
Первый бой молодой режиссер принял в Москве, в студенческом театре МГУ, которым руководил режиссер Сергей Иосифович Юткевич. Для столичного дебюта Захаров выбрал «Дракона», самую трагичную сказку Евгения Шварца. Репетиции еще шли, а по университету уже ползли слухи — спектакль непременно закроют. Бдительность проявила кафедра марксизма, рекомендуя худруку театра не доводить до премьеры такую мрачную, кровожадную сказку, на что Юткевич предложил начать с запрета «Красной Шапочки», а лучше — «Колобка». Убедившись, что обиняками запретить не получится, партийная кафедра открыла карты: тирана свергли, но на его трон тут же взгромоздился следующий и что вы этим хотите сказать?
На дворе стоял 1963 год, аппаратные игры были в самом разгаре — трон под Хрущевым уже качался, Брежнев готовился к штурму вершины власти. Да, студенты понятия не имели о схватках бульдогов под ковром, кипевших на партийном олимпе, но незнание, как говорится, не освобождает. Премьеру все-таки сыграли и даже еще пару представлений дали, но спектакль в итоге закрыли. Коллега Захарова Илья Рутберг, выдающийся мим, в то же время работавший в другом университетском коллективе — студии «Наш дом», очень точно определил суть режиссерского характера Марка Анатольевича: «Он всегда жил вопреки обстоятельствам, но, как никто, умел и добиваться своего, и понимать, что есть на свете и непреодолимые вещи…»
Впрочем, Захаров обладал еще одним бесценным для творческой личности качеством — умением ждать своего часа. Чувство времени у него было интуитивным, обостренно точным, и, когда приходил момент, он брал реванш. Фильм «Убить дракона» он снял только в 1988 году. Спустя четверть века! Многие тогда говорили: слишком поздно — и старались убедить в этом и режиссера. Он не сдавался. И всего через три года стало понятно — все вовремя! Предупреждение было сделано, и не вина «гонца», что его послание поняли далеко не все.
Доход от места
Эту границу между возможным и непреодолимым Захаров определял в каждой своей постановке заново. Отступать приходилось нередко, но он, даже приходя в полное отчаяние, не отказывался от следующей попытки. Его режиссерский талант — результат жесткой ковки. Имя Захарова навеки связано с Театром имени Ленинского комсомола, с его легкой руки ставшего «Ленкомом». Свою труппу он собирал и выращивал, как опытный садовод-селекционер. Это был идеальный состав, заточенный под его почерк и творческие задачи. Однако настоящей проверкой на профпригодность в режиссуре является умение работать с «чужими» артистами, имеющими иную группу крови. Так что рождение режиссера Захарова произошло несколько раньше, в Московском театре сатиры, где он в 1963 году поставил спектакль «Доходное место» по комедии Островского.
Вера Васильева, Татьяна Пельтцер, Георгий Менглет, Анатолий Папанов, Андрей Миронов, Александр Пороховщиков — ансамбль был подобран с микронной точностью. Режиссер сильно сократил пьесу, заставил героев надеть современные костюмы и заговорить языком ХХ века. Сегодня все это воспринимается как нечто само собой разумеющееся, а тогда выглядело чуть ли не как театральная революция. Не все артисты сразу прониклись «революционным духом». Татьяна Ивановна Пельтцер, умевшая убить одной фразой, на тираду Захарова о том, что действие должно развиваться стремительно, во весь голос ответила: «Боже ж ты мой, Господи! Как только человек ничего не умеет, он идет в режиссеры!» Пройдет всего десять лет, и она уйдет в захаровский «Ленком», где прослужит до последнего своего часа.
Пьеса, написанная в 1856 году, заискрила как высоковольтный трансформатор: век прошел, а жажда заполучить местечко подоходней не иссякла, и вряд ли это когда-нибудь произойдет. Даже если бы Захаров поставил абсолютно академически правильный спектакль, эту истину все равно было не скрыть, но постановка осталась бы в репертуаре. Но ему было важно проверить, как работают его режиссерские приемы. И ради этого можно было пожертвовать отдельным спектаклем.
Его сыграли не более 40 раз. Он пал жертвой поединка двух высокопоставленных дам — министра культуры Екатерины Фурцевой и секретаря московского горкома Аллы Шапошниковой. Алла Петровна объявила политически незрелыми «Большевиков» в театре «Современник», которому благоволила Фурцева. Екатерина Алексеевна указала на идеологическую слепоту начальницы городской культуры, пропустившей «Доходное место». На экстренно собранном обсуждении одна из заслуженных мхатовских актрис со вкусом разгромила захаровское детище, которое не удосужилась посмотреть. Когда ее спросили, на чем основано высказанное ею мнение, она ответила: «Так подсказывает мне моя партийная совесть». Занавес!
Худрук Сатиры Валентин Плучек не указал молодому режиссеру на дверь. Захаров успел поставить залихватский «Банкет» по пьесе Аркадия Арканова и Григория Горина, «Мамашу Кураж» Бертольта Брехта. Но самой большой удачей режиссера стал веселый и оптимистичный спектакль «Проснись и пой!» по пьесе Миклоша Дьярфаша о неунывающей старушке (ее играла Татьяна Пельтцер), щедро делящейся со всеми своей любовью к жизни. По счастью, он записан на пленку. Если жизнь вдруг покажется бессмысленной, найдите и посмотрите. Помогает. Проверено.
Пускай капризен успех,
Он выбирает из тех,
Кто может первым посмеяться над собой…
Захаров это умел превосходно!
Под девизом «Авось!»
Считается, что настоящий успех всегда основан на точном расчете. Захаров терпеливо утверждал обратное: «… все мои принципиальные, наиболее приличные сценические и кинематографические сочинения, — писал он в своей «Суперпрофессии», — рождались и рождаются на основе сугубо внутренних интуитивных побуждений. Рациональный математический расчет хорош на завершающем этапе творческого свершения. Истинно „сумасшедшую“ театральную идею, равно как и удачную мизансцену, с помощью логарифмической линейки не построишь».
Рок-оперу «„Юнона“ и „Авось“», сочиненную поэтом Андреем Вознесенским, композитором Алексеем Рыбниковым, режиссером Марком Захаровым и художником Олегом Шейнцисом, через партийные заслоны удалось протащить с первого раза, несмотря на то что церковные песнопения, изображение Божьей Матери Владимирской, Андреевские флаги и финальная «Аллилуйя любви» на театральной сцене 1981 года были чем-то совершенно немыслимым. В театре сочли это чудом — спектакль разрешили играть раз в месяц.
А потом в западногерманском журнале «Штерн» появилась рецензия на первом развороте: «Звуки горячего рока доносятся до стен Кремля. Московский театр расположен в центре русской столицы. В связи с тем, что религия в Советском Союзе почти полностью уничтожена, единственное религиозное питание для молодежи осуществляет ныне Московский театр имени Ленинского комсомола». И еще что-то в этом роде. Задремавшие было партийные цензоры сделали стойку. Спасло доброе отношение к Захарову и его театру Виктора Васильевича Гришина, члена Политбюро ЦК КПСС. Он негласно прислал своего помощника, который проконсультировал создателей спектакля, как вести себя в высоких инстанциях. «Оказывается, — вспоминал Захаров, — надо обязательно немного попятиться, признать некоторые ошибки, но потом стоять как скала. Упереться и ни в коем случае не признавать за собой каких-либо серьезных просчетов, нельзя также публично клясться в любви к партии и ее высшему руководству — сотрут в порошок». Совет оказался дельным. «„Юнона“ и „Авось“» пережили своего создателя и не сходят со сцены без малого 45 лет, сменив как минимум четыре поколения исполнителей.
Захаров всегда подчеркивал, что режиссером стал случайно. Так ли это на самом деле, мы никогда уже не узнаем. Не исключено, что и не так, но стоит ли докапываться до истины? Любимым спектаклем Марк Анатольевич называл мхатовские «Дни Турбиных» 1927 года. «То, что я его не видел, только укрепляет меня в моей любви, — уверял режиссер. — Истинная любовь возникает у человека лишь в том случае, если он не умеет объяснять, за что любит. Невозможно рассказать о музыке Рахманинова, описать балеты Фокина, объяснить цветовую гамму Борисова-Мусатова, композицию Кандинского. Подозреваю, что „Дни Турбиных“ — одна из вершин поэтического театра именно в силу того, что об этом магическом спектакле рассказать очень трудно, почти невозможно». По отношению к созданиям Мрака Анатольевича, как его за глаза называли артисты, у нас происходит то же самое.
