В год 250-летия Большого театра заслуженный работник культуры России Лидия Харина празднует дату куда более скромную, но не менее впечатляющую: четверть века она руководит Музеем Большого театра. Обо всех прелестях и сложностях этой работы она рассказала Екатерине Горкиной.
Музей Большого театра сегодня — хранилище артефактов или живой организм, формирующий культурный пласт современных зрителей? Как вы видите его главную задачу?
Главные задачи нашего музея — сохранение исторических документов, свидетельств художественной жизни Большого театра и их популяризация. Кроме того, мы должны вести просветительскую деятельность — показывать, рассказывать, — без нее музей не может существовать. Хотя я вас сразу расстрою и напомню, что у Музея Большого театра нет собственной площадки и постоянной экспозиции. Есть только фонды хранения, которые постоянно пополняются, потому что мы существуем при живом театре, в котором постоянно что-то происходит.
Как тогда вам удается показывать то, что находится у вас на хранении?
Есть один зал в бельэтаже театра, где мы организовываем временные выставки. Он очень небольшой, но это наша единственная возможность. Это наша беда.
Какие еще могут быть варианты?
Все предметы из нашей коллекции находятся в Госкаталоге Музейного фонда России, поэтому любой музей, который готовит выставку, может запросить у нас экспонаты для их временной экспозиции. В этом смысле мы очень востребованы. Собственно, я не знаю названия ни одного крупного российского музея, с которым мы бы не сотрудничали, — наша коллекция интересна всем. Есть даже целая очередь из желающих получить что-то из нашего хранения для своей выставки, но если заявка приходит меньше чем за три месяца, я вынуждена отказывать категорически. Выдача экспоната требует определенной подготовки: во-первых, мы должны оценить текущую сохранность предмета и убедиться, что он готов к транспортировке. Затем мы оформляем огромную кучу разных разрешающих документов и ждем одобрения Министерства культуры. На один договор в Большом театре уходит месяц. Сделать процесс более ускоренным невозможно — штат нашего музея очень маленький.
Сколько человек у вас работает?
Сейчас 12 человек. Практически у каждого сотрудника, кроме меня, есть фонд, за который он отвечает, у некоторых по несколько фондов. Поэтому, конечно, это работа достаточно кропотливая, требующая определенной ответственности.И ответственность нужно брать на себя.
На примере каких предметов из музея можно проследить смену культурных эпох, идеологий и художественных вкусов России? И возможно ли это сделать?
Да, это возможно. Выставку с похожей идеей мы делали в 2014 году в Ирландии, в городе Белфаст, совместно с петербургским Этнографическим музеем. Она называлась «Русский костюм: от традиции к сценическому воплощению». Нам хотелось показать, как костюм из просто красивой одежды превращается в свидетельство эпохи. У Этнографического музея есть чудесная коллекция исторических костюмов, а у нас — театральных. Если говорить о более камерных формах, то вкусы времени отражают даже эскизы.
После многих спектаклей прошлого в лучшем случае остаются только видео- и фотохроники. Наверняка в вашем хранении намного больше говорящих экспонатов?
Да, конечно. И прежде всего это макеты спектаклей. Потому что, приходя в театр, мы с вами видим только фронтальную часть декорации, а макет открывает нам весь объем: боковые части, кулисы, задник — мы видим всё.
Макет сценографии какого спектакля ваш любимый?
Трудно сказать. Я вообще люблю нашу коллекцию. Да ну что вы! Если мы пойдем с вами по нашим фондам, то вы увидите, что каждый отражает ту или иную сторону истории Большого театра. Одни костюмы, о которых мы уже вспоминали, чего стоят: многие из них не просто красивые, а сделаны великими художниками. В них танцевали или пели наши первые звезды. У нас есть обширное собрание исторических фотографий, на примере которых видно, как развивалась театральная фотография, куда она двигалась. У нас есть снимки 1851 года. В Большом театре фотографию ввели для фиксации костюма, чтобы костюмеры могли легко восстановить его спустя время для новых артистов. Обязательно на пленку фиксировали саму сцену — это огромные фотографии. Бог их знает, как они тогда это все печатали в таком размере. На каких-то фотоснимках мы можем увидеть, где раньше в Большом театре стоял дирижер — прямо на сцене, около самой рампы, вполоборота. Он не имел права встать спиной к зрителям. Только в 1904 году Сергей Рахманинов перенес дирижерский пульт туда, где мы привыкли видеть его сегодня.
Может ли музей повлиять на то, что сегодня происходит на сцене театра? И бывали ли случаи, когда выставки или найденные архивные материалы вдохновляли режиссера на новое прочтение классики?
Вы знаете, раньше это было. Каким образом? Во-первых, во время подготовки нового спектакля режиссеры и художники всегда приходили в музей, отсматривали архивы, сохранившиеся материалы. Не случайно Федор Федорович Федоровский, долгое время являющийся главным художником Большого театра, говорил, что у музея очень интересная история и его фонды всегда могут повлиять на развитие истории театра. Поэтому, конечно, музей всегда участвовал. Сейчас такого нет.
Большой театр живет очень насыщенно. Экспонаты для музея вы получаете почти каждый день?
Нет, вы о нас слишком хорошо подумали. Это не такой простой процесс — мы не можем просто увидеть что-то после спектакля и тут же притащить себе в норку. Есть специальная процедура принятия в Государственный музейный фонд того или иного предмета. В обязательном порядке собирается экспертно-фондово-закупочная комиссия, которая смотрит и оценивает, достоин ли этот предмет быть в нашем музее. Если решение положительное, мы можем принять экспонат в свою коллекцию и поставить его на госучет.
Еще одна из форм презентации вашей коллекции зрителям — книгоиздание, верно?
Да. В 2019 году Музей Большого театра даже победил в национальном конкурсе «Книга года». Тогда мы впервые сделали книгу, посвященную нашей коллекции. Вообще, если говорить о различных публикациях нашего музея, то, не имея пространства, где мы могли бы что-либо показывать, мы регулярно работаем над разными изданиями. Например, в течение трех лет мы систематизировали коллекцию фотографий с 1851 года по 1917-й. Когда мы закончили эту работу, сразу выпустили посвященную этому собранию книгу. Сейчас музей готовит к выпуску энциклопедию Большого театра, она должна выйти осенью. Это очень большая работа, адская, мы ее начали четыре года назад. Сначала раскачивались, не очень быстро шло, а теперь наконец заканчиваем, идет проверка и делаются макеты. Плюс мы постоянно работаем над каталогами выставок — эта работа, которую, возможно, не всегда заметно, но она делается регулярно. Было сделано много временных экспозиций, посвященных нашему балетмейстеру Александру Горскому. Он был тем самым хореографом, который имел свой взгляд, свое представление, каким должен быть московский балет — совершенно другим, не похожим на тот, который можно было увидеть в Петербурге. Вообще эти две школы никогда не были похожи друг на друга: московский балет всегда был более характерным, а петербургский — более французским, жесткая классика. Мы сделали большую выставку коллекции, связанной с Константином Коровиным. Именно благодаря ему возникло такое явление, как московская декорационная школа. Вместе с Третьяковской галереей на Крымском Валу мы работали над экспозицией, рассказывающей о Федоре Федоровском, у нас очень много его первостатейных вещей. Это была огромная выставка. И опять-таки мы выпускали большой каталог.
Поговорим про молодежь. Как бы вы объяснили поколению тинейджеров, зачем им идти в Музей Большого театра, Музей-квартиру Майи Плисецкой или еще куда-либо?
Я люблю говорить: «Нам есть чем гордиться». Поэтому все, что связано с музеем Большого театра, все, любая вещь — это предмет настоящей гордости. И наш музей может отразить и рассказать невероятную историю этого театра, связанную с величайшими людьми и явлениями. Хотите архитектурный аспект? У нас есть предметы, связанные с архитектурой. Мы можем и об этом рассказать. Все, что хотите.
Вы уже 25 лет руководите Музеем Большого театра. А какое у вас образование?
У меня их два. Одно из них — хормейстера. Я окончила музыкальное училище, дирижерско-хоровой факультет. Хотела дальше учиться, но муж моей сестры, он уже был артистом Большого театра, говорил мне: «Лида, ты что? Девочек никто не пустит. Иди в театроведение. Никто не занимается оперой». И я поступила в ГИТИС и окончила театроведческий факультет.
То есть вы театровед?
Да. И музыкальная база помогает, она очень важна. То есть я слышу хорошо. Может быть, вижу не очень, но слышу и знаю.
