Народная артистка России Юлия Рутберг известна не только своими ролями в театре и кино, но и литературными программами, которые правильнее было бы назвать спектаклями. Когда-то мы были самой читающей страной в мире. Потом большая литература отступила для многих к линии горизонта. О том, что она есть, вроде бы знают, но читать — не читают. Сегодня, похоже, горизонт начал приближаться к нам. Но как найти общий язык с гениями? Как научиться понимать их? Об этом мы и решили поговорить с Юлией Ильиничной.
Юлия Ильинична, какие книжки сопровождали вас в детстве?
Началось все с Пушкина, когда я сама читать еще не умела. Став взрослой, для себя определила: человечество делится на две категории — тех, кому в детстве читали «У лукоморья дуб зеленый», и кому не читали. Поверьте, разница очень заметна. Пушкин — прививка прекрасного русского языка, который он оставил нам в наследство. И чем раньше ее сделать, тем лучше. Пытаясь эти безумно сложные слова включать в свой лексикон, ребенок открывает для себя удивительный, яркий мир и сам становится его частью. Увы, мы все дальше уходим от пушкинского языка в сторону Эллочки-Людоедки. И для выражения чувств многим, как и ей, начинает хватать трех слов: блеск, жуть и мрак. Хотя можно заменить их всего двумя: вау и упс. Кому что ближе.
Так, может, чувства такие, что «упс» и «вау» их описывают целиком?
Может, но, согласитесь, воспитание чувств и есть одно из предназначений литературы.
Абсолютно согласна. Наверняка, одним Александром Сергеевичем ваше чтение не ограничивалось?
Я очень любила сказки разных народов — грузинские, армянские, скандинавские. Через них погружаешься в ментальность и культуру людей, абсолютно не похожих на тебя, и начинаешь понимать, как велик мир за стенами родного дома. Отдельная история — сказки братьев Гримм и Андерсена, среди которых много суровых, даже жестоких. Когда читала их сначала сыну, а потом внукам, понимала это особенно остро. Возьмите «Девочку со спичками» — это же абсолютный Достоевский.
У Андерсена и неодушевленные предметы жалко, как людей. Над «Елью» плачешь навзрыд!
Мне кажется, что философия писателей-сказочников была весьма правильной. Они готовили детей к тому, что в жизни будут и трудности, которые придется преодолевать своими силами, и горести, от которых никому не уйти. Дети не вырастали инфантильными.
По сказкам Ханса Кристиана вы сделали несколько программ вместе с оркестром «Гнесинские виртуозы». С детьми работать труднее, чем со взрослыми?
Это феноменальные дети! Как их пестует Михаил Сергеевич Хохлов, директор специальной музыкальной школы имени Гнесиных! Нарождающиеся музыканты, они не по-детски суровы — реагируют не на звания, а только на то, что ты можешь предъявить. Меня это устраивает — взрослый обязан что-то уметь делать хорошо! Зато и от них я тоже могу требовать по высшему разряду. Например, «Русалочку» мы предваряли рассказом об инструментах оркестра. Поначалу это было довольно скучно. Я спросила, могут ли они подобрать для своих инструментов такие фрагменты, чтобы это звучало как фокус. И они сделали из представления оркестра настоящий концертный номер! Начинали мы с малого зала «Зарядья», а теперь практически полностью раскупается Большой.
У вас всю жизнь были очень доверительные отношения с папой, выдающимся мимом и педагогом. Каких авторов открыл вам Илья Григорьевич?
Папа привил мне любовь к английской литературе — Теккерею, Диккенсу, Шоу, Уайльду, Кэрроллу. Английский юмор мне чрезвычайно близок, потому что он интеллектуален и многосложен. В нем есть ирония и, главное, самоирония. Так сложилась моя судьба, что именно такой юмор я «принимаю и приветствую звоном щита».
Есть авторы, сопровождающие вас по жизни?
Их много, и они разные. Куприн, Бунин, Булгаков. Я очень удачно начала знакомство с Толстым через «Детство», «Отрочество», «Юность». Достоевского открыла с «Бедных людей». Макар Девушкин и Варвара Доброселова до сих пор бередят душу. Они помогли мне войти в способ существования героев Федора Михайловича. Если, не дай бог, в детстве начать с рождественских рассказов, выворачивающих душу наизнанку, можно вообще никогда не наладить контакт с Достоевским. И «Преступление и наказание» тоже для первого знакомства, на мой взгляд, не подходит. Тем более в школе. Это роман для взрослых людей, которые к тому же хоть немного разбираются в вопросах религии. Вообще, у меня есть стойкое ощущение, что все произведения Федора Михайловича, независимо от времени написания и имен персонажей, вышли из «Братьев Карамазовых». А «Бесы» останутся для русских людей вечным романом. Лет десять назад у меня был какой-то припадок — я перечитала всего Достоевского и сказала себе, что больше никогда к нему не вернусь.
А как сложились ваши отношения со Львом Николаевичем?
«Анна Каренина» — роман романов. Его ведь можно было назвать и «Левин». Это две ипостаси самого Толстого, написавшего совершенно невероятную исповедь. То, что Анна — это тоже он, понимаешь только во взрослом состоянии. Есть постулаты, которые нам доносят в школе, но они остаются сухими формулами, и должно пройти немало времени, чтобы они начали для тебя работать.
В «Войне и мире» Театра Вахтангова вы играете роль Анны Павловны Шерер. Как осваивали эту громаду?
Роман перечитывала трижды. В школе больше всего любила войну и Платона Каратаева. Потом пришло увлечение Наташей Ростовой и остальными любовными линиями. А когда приступили к репетициям, меня больше всего интересовали исторический срез и поведенческие мотивы. Анна Павловна Шерер — колоссальная интриганка. Человек политики. Есть государственные мужи, а она была государственной женой. Это знаковый персонаж, поскольку в таком салоне, какой держала Шерер, вершились судьбы — составлялись протекции для получения должностей, чинов, наград и званий, составлялись союзы и заговоры. Салоны того времени были похожи на часовые механизмы с огромным количеством шестеренок, двигающие гири внутренней и внешней политики.
Философские тирады Толстого многие пропускают. А вы?
Из уважения ко Льву Николаевичу я все прочитала. На третьей странице все уже поняла. В том, что касается психотипов, Толстой — величайший писатель. А вот философские размышления, с моей точки зрения, явно проседают. Когда мне в 43-й раз повторяют одно и то же, хочется позвонить Льву Николаевичу и честно сказать, что у него с философией как-то не сложилось. Не удивляйтесь, он ведь и сам был весьма категоричен в оценках.
А у Булгакова какое произведение стало для вас первым?
«Мастер и Маргарита». Перечитывала несколько раз. Вначале меня захватили Воланд и его компания. Затем линия главных героев, и только потом — библейские главы. Масштаб этого произведения поражает. Восхищаюсь «Роковыми яйцами» и «Собачьим сердцем». Что касается «Белой гвардии», мне кажется, начинать надо именно с романа, а потом уже браться за пьесу «Дни Турбиных» — так персонажи получают больший объем и глубину.
Бывало так, что вы откладывали классику не дочитав?
Конечно! Три раза начинала «Сто лет одиночества» и бросала. А потом меня от Аурелиано Буэндии было не оторвать. Мне кажется, что у Маркеса стоит сначала прочесть «Полковнику никто не пишет», чтобы понять, по каким законам существует его мир.
Из недавних литературных впечатлений какие стали самыми сильными?
За последние два года для меня всех затмил Томас Манн. «Волшебная гора», «Иосиф и его братья» и «Будденброки» — это что-то невероятное по контрастам, стилю и глубине, по тому послевкусию, которое у тебя остается.
Вы создали несколько авторских программ, посвященных русским поэтам страшной и трагической судьбы — Ахматовой, Гумилеву, Лермонтову, Гиппиус.
Авторскими их можно считать, только если называть соавторов, а их немало. Моя давняя соратница, сокурсница по Щукинскому училищу, режиссер Антонина Венедиктова; Владимир Андропов, художественный руководитель и главный дирижер Национального академического оркестра имени Н. П. Осипова, и его замечательные музыканты; главный художник Вахтанговского театра Максим Обрезков и, если уж совсем по большому счету, все те, благодаря кому каждая из этих программ смогла состояться.
Почему ваш выбор пал на поэзию, а не на прозу?
Судьба настоящего поэта трагична априори. Мы хотели разбередить душу зрителя, дать импульс его сердечной мышце! Выбор поэзии для меня очевиден: стихи умирают, если их не читать. Тогда они подобны сокровищам в сундуке скупого рыцаря — они есть, но большинству недоступны. А очень хочется, чтобы людей, понимающих поэзию, становилось больше. Придет человек домой после спектакля, откроет томик Лермонтова, перечитает знакомые с детства «Тучки небесные…», и, может быть, поэт станет ему ближе и понятней, чем прежде.
Вы много ездите с этими программами по стране, но родились они на сцене Вахтанговского театра. Каждая требовала немалых затрат, но создавалась не как репертуарный спектакль. Что подвигло театр отважиться на такой эксперимент?
Вахтанговский не может иначе, поскольку по-прежнему ощущает себя, по точному выражению Гоголя, той самой «кафедрой, с которой можно много сказать миру добра». Однажды я встретила в коридоре нашего директора Кирилла Игоревича Крока, и неожиданно для самой себя произнесла: «А давайте…» Пазл сложился мгновенно. Каждая программа выстроена так, чтобы задействовать все возможности театра — драматургию, музыку, сценографию, световую партитуру. Так рождается поэтический театр — театр особого рода.
Как программа появляется на свет? Как возникает фигура конкретного поэта?
Это всегда ответ на мою внутреннюю потребность. Которая порой совпадает по времени с внешними обстоятельствами, как это было, например, с Лермонтовым. «Демон. Приношение Лермонтову» появился к юбилею поэта.
Эта поэма — совершенство, которому равновелики и картины Врубеля, и музыка Хачатуряна, подобранная для программы. Читать «Демона» — это что-то невозможное. Мне легче три репертуарных спектакля сыграть, чем одну эту программу. Такая для нее требуется энергия и сила, чтобы удержать эту колесницу.
Лермонтов одинаково велик в стихах и прозе. Он весь — сгусток чувств, комплексов, эмоций. «Демон» и «Герой нашего времени» — крайняя беспощадность по отношению к самому себе. Для тех, кто жил с ним рядом, это был сущий кошмар, но, чтоб так писать и так проживать жизнь, нужно существовать иначе, чем окружающие. Он не выносил лицемерия столиц.
На коня и в горы, под выстрелы и звездное небо — вот где для него настоящая жизнь. Я встречала рассвет на плато Бермамыт, где Михаил Юрьевич написал «Вид на Эльбрус при восходе солнца». Ни с одной другой точки такую панораму увидеть нельзя…
В «Посвящении Гумилеву» вы назвали его кометой. Почему?
Потому что вспыхнул и погас фатально быстро. Он только в 20 лет окончил гимназию — его три раза оставляли на второй год, но стал одним из самых образованных людей своего времени. Драматург, переводчик, путешественник, знаток Африки. В литературе разбирался, как никто. Обладал безупречным вкусом. Его критические статьи считались эталонными. Все это — за 15 остававшихся после гимназии лет. При таком уровне дарования они не могли ужиться с Анной Андреевной по определению. Для меня они равновелики: Анна Андреевна ни миллиметром не выше Николая Степановича. Через всю его жизнь, как и через творчество, красной линией проходят взаимоотношения со смертью. То она его провоцирует, то становится спутницей и подругой. Он с ней играет, она — с ним. В юности шутил, что доживет до 53. Ушел в 35. Вот такой перевертыш.
Зинаида Гиппиус не принадлежит к поэтам первого ряда, но…
…достойна того, чтобы ее имя было возвращено из забвения. Это была удивительная женщина. Вершина треугольника, в основании которого такие незаурядные личности, как Мережковский и Философов. Училась через пень-колоду, но была невероятно образованна. Бунтарка, немыслимая хулиганка, законодательница мод, хозяйка литературного салона. С шести лет писала стихи от мужского лица. Нежные и пророческие. От женского — только одно, посвященное Дмитрию Философову. Сочиняла сразу набело, не отрывая пера от бумаги. Тотальный эпатаж в русской богеме пошел именно от нее. Они с Мережковским всех заразили этим. Находясь в эмиграции, Зинаида Николаевна переживала происходящее в России так же остро, как Бунин и Рахманинов. Мережковский в новой реальности устроился, а для нее все закончилось. «Мне нужно то, чего нет на свете», — в этом она вся.
Есть поэты, которых вы никогда читать со сцены не стали бы?
Конечно. Поэзия — сублимация мыслей и чувств, потому она и мощнее прозы. Я всегда вступаю в личные отношения с автором. Возникает эмоциональная связь. Или не возникает. Не стала бы читать Блока или Андрея Белого. Никогда не буду читать Цветаеву. Для меня это страшно. В минувшем августе была на фестивале «Амаркорд» в Тарусе, посвященном Феллини и Тонино Гуэрре. Все обошла, что связано с Цветаевой. А в сентябре ехала на концерт в Менделеевск через Елабугу. Отложила обратный отъезд, чтобы побывать в ее доме-музее. Цела та самая балка, на которой она повесилась, и зеркало, в котором она отразилась. Старалась идти так, чтобы, не дай бог, в него не взглянуть. Это ужас. Он там осязаем. Если подключение к поэту возникает, это означает, что ты интуитивно понимаешь меру опасности. «Но в мире нет власти грозней и страшней, / Чем вещее слово поэта», — писала Ахматова. Со словом надо быть очень осторожным.
Но вы рискнули задать целых тринадцать вопросов не кому-нибудь, а самой Анне Андреевне!
Я очень люблю эту программу. Она так и называется «Тринадцать вопросов Ахматовой». Пока репетировала, собирала их у моих друзей, тоже людей театра. Анна Андреевна прожила огромную жизнь не только по количеству отпущенных лет, но по интенсивности перемен, свидетелем которых она стала. Идти к Ахматовой за сермяжной правдой бесполезно: вся правда жизни возведена ею в поэтический образ. Да, спрашивать ее рискованно. Можно услышать то, к чему ты совершенно не готов. Но книга автора, которому доверяешь, лучший советчик, чем кто бы то ни было.
Диалог с великими возможен? Такой, чтобы они захотели тебе ответить?
Мне кажется, да. Если обращаться к ним не как к равным, конечно, но как к живым, а не монументам. В том, что ими написано, вибрирует мысль, живет душа. Вот почему эти произведения сохранило время…
