Николай Иванович Шумаков — народный архитектор РФ, академик Российской академии архитектуры и строительных наук, академик Российской академии художеств, член Общественного совета при Минстрое России, профессор МАРХИ, президент Союза архитекторов России и Союза московских архитекторов, обладатель российских и зарубежных премий.
«Смыслы» расспросили героя о юности, о преемственности поколений, о созданном им столичном метро и об искусстве совмещать разнообразные должности и ипостаси.
Как вы решили стать архитектором? Часто эта профессия представлена династиями, но, похоже, не в вашем случае?
Я родился в Челябинской области, в городе Коркино. Эта географическая точка известна своим гигантским угольным разрезом. Мы с родителями и старшей сестрой жили в небольшом рабочем поселке в непосредственной близости от Коркинского разреза. И уже позже, с течением времени, я понял, что этот путь — работать под землей — был предначертан мне судьбой. Но до того как стать архитектором столичной подземки, я, конечно, учился сначала в школе, а потом в институте.
В последнем классе моей физико-математической школы в Челябинске я бесповоротно понял, что эти два профильных предмета — абсолютно не мое. И тут на помощь пришло слово «архитектура». Его произнесла моя мама, учительница начальных классов в нашей же школе, — у нее училась дочка главного архитектора Челябинской области. Мама и посоветовала мне сходить в самый крупный проектный институт Челябинска и посмотреть, чем там занимаются архитекторы, — вдруг понравится?
Получается, вы послушали маму, только бы не решать сложные уравнения? Не предполагали, что архитекторы занимаются проектированием и точнейшими расчетами?
Я тогда мало что знал об архитектуре. Помню, пришел в этот проектный институт вечером после мучительных сдвоенных пар математики и физики, заглянул наугад в какую‑то аудиторию… И что я вижу? Сидят спокойные, прекрасные люди и рисуют обнаженную женскую натуру. Я, школьник, обомлел от новизны ощущений и восторга. И в первую же секунду решил: буду архитектором! С энтузиазмом поучился на подготовительных курсах, а когда нужно было решать, куда поступать — в Челябинский политехнический институт или Свердловский архитектурный, вдруг отчетливо понял, что надо ехать в столицу. За Уралом в начале 1970‑х ничего не строили, архитектура по всей стране находилась в затишье. Это была классическая эпоха застоя. А Москва стремилась быть образцовым городом, и строительные краны стояли по всей столице. Словом, в 1971 году я поехал в Москву и со своей физико-математической подготовкой без труда поступил в МАРХИ.
Как вам училось в МАРХИ?
По-разному. В институте, в своей группе я встретил будущую жену Таню, а на третьем курсе у нас родилась старшая дочь Маша. И нормальная учеба закончилась! Мы по очереди сидели с ребенком, иногда нас подменяла Танина бабушка. Родители жены все время работали: папа — Александр Степанович Алтухов — был архитектором-реставратором, а мама Клавдия Алексеевна трудилась на заводе «Салют», где производили реактивные авиационные двигатели.
Меня и Таню периодически вызывал к себе декан и спрашивал, кто из нас возьмет академический отпуск, ибо так учиться нельзя. Но я упорно готовил сразу два проекта — за себя и жену, и так преуспел, что делал их достаточно быстро. Причем Таня всегда получала оценки выше, чем я. Наверное, из-за того, что ее любили больше. Дисциплина у меня была не на высоте, но я вовремя женился и остепенился.
Получается, вы и архитектор, и москвич в первом поколении?
Именно так. Но ситуацию выравнивают дети и внуки. Дочери Маша и Саша тоже окончили МАРХИ. Туда же собирается поступать и наш старший внук. И если начинать отсчет от отца моей жены, архитектора-реставратора, то внук может стать архитектором уже в четвертом поколении.
Вас смело можно назвать одним из ключевых авторов московского метро. Как получилось, что ваша профессиональная деятельность «ушла под землю»?
После МАРХИ меня распределили в «Метрогипротранс», головной институт по проектированию и строительству метро и транспортных сооружений. Так я спустился под землю и уже не смог вырваться: всю жизнь там провел, света белого практически не видел. Что такое метро? Почертил, попридумывал — и под землю, на авторский надзор. Почему не поступил, как все приличные люди: поработал пяток лет, да и пошел в другую контору? Потому что запах креозота, которым раньше обрабатывали шпалы в метро, стал для меня более привычным, чем кислород. Он превратился, если хотите, в запах профессии, и я уже жить без него не мог, он‑то и держал меня под землей. Ну и кому‑то надо было строить наше метро.
Главным архитектором в институте «Метрогипротранс» я отработал 44 года, потом ушел в «Мосинжпроект». Но там оказалось менее интересно, да и запах креозота выветрился из московской подземки… Шучу, конечно. Просто пришла пора что‑то менять в жизни. Я, наконец, вышел на поверхность и теперь работаю президентом.
Сколько на вашем счету станций? И можно ли назвать наше метро лучшим в мире?
Если не ошибаюсь, станций уже около 60. Самое ли красивое в мире московское метро? Безусловно! Такого — в хорошем смысле слова — безумия, такого «разгула» высокого искусства под землей больше нигде не найти. Мы строим настоящие подземные дворцы и храмы. И этот пример взяли за основу многие страны. В Китае сейчас очень популярны наши технологии и разработки, связанные со строительством, архитектурой и дизайном метрополитена. Во Франции тоже берут с нас пример. Помню, как много лет назад нас пригласили на какой‑то юбилей парижского метро. Французские коллеги показывали нам 14‑ю линию своего метрополитена и говорили, что основные принципы осмысления этого участка взяты из Москвы, из практик самого лучшего метро мира. Так что в метростроении мы — номер один. Почему так случилось? Потому что Московский метрополитен был одним из символов молодой советской страны. И задумывался как подземные дворцы для народа. А дворцы должны строить лучшие архитекторы, чтобы весь мир захлебнулся от восторга. Так было в 1935 году, когда открылась первая линия, так продолжается и сейчас. Все новые станции в Московском метрополитене — «Крымская», «Академическая», «ЗИЛ» — лучшие за последние годы. Это объективно. Над проектами мы работали с моим другом и коллегой архитектором Александром Орловым. «ЗИЛ» и «Академическую» делали в соавторстве с художником Александром Рукавишниковым. У нас уже выработался свой фирменный прием: пускаем по путевой стене панно — заманчивые истории, чтобы пассажирам было интересно проводить в метро какое‑то время. Образные, но вполне конкретные и понятные. На станции «ЗИЛ» — история завода: от первого автомобиля до последнего. «Академическая» — это 300‑летний путь Российской академии наук с портретами ее выдающихся деятелей. Станция «Крымская» чудо как хороша: иллюминаторы, маяки, чайки летают над морем, матросы смотрят вдаль, пионеры салютуют… Мне нравится такая многоплановость в архитектуре, когда один пласт сменяет другой, есть акценты и неожиданные решения, когда человек удивляется, глядя на наше творчество… Собственно говоря, на этом принципе многоплановости я и держусь.
Помимо метро, вы строите объекты транспортной инфраструктуры — дорожные развязки, тоннели, мосты… Ради этого вы вышли из «подземелья» на поверхность?
Институт «Метрогипротранс» делал комплексные проекты по многим транспортным объектам, в том числе мостам и тоннелям. Последних мы проектировали много — например, на пересечении Третьего транспортного кольца с Кутузовским проспектом тоннели идут на четырех уровнях. На Звенигородском шоссе спроектировали тоннели на двух уровнях: вверху полосы для автомобиля, внизу метрополитен. И вот, когда автомобили выезжали из этого тоннеля, они неожиданно утыкались… в Москву-реку, а раз они туда утыкались, что нужно было построить? Мост! Проект автоматически попал в «Метрогипротранс», был объявлен конкурс, и четыре команды представили свое видение. Сложность заключалась в том, что мост надо было ставить вдоль реки, под резким углом в 20°, да еще и опоры моста рассчитать так, чтобы обеспечить фарватер для прохода судов. У Живописного моста основной пролет — 409 м, в два раза больше, чем у Крымского (Керченского) моста. Как удержать такой гигантский пролет? Решили перекинуть через мост арку с 72 вантами. Кстати, изначально арка была серой, а потом мы дерзнули покрасить ее в красный цвет, и это оказалось лучшим решением. В результате мы этот конкурс выиграли, и нам выпало счастье стать авторами Живописного моста.
В чем вы видите свою миссию как руководитель двух творческих организаций: Союза архитекторов России и Союза московских архитекторов?
Обе организации — общественные. Раз в четыре года в них проходят выборы, на которых избирают президента Союза московских архитекторов и президента Союза архитекторов России. В 2024 году меня избрали на эту должность в четвертый раз в московском союзе и в третий — в российском. Это серьезная работа — в российском союзе около 100 организаций по всей стране, всем надо уделять внимание, и много времени я провожу в командировках. Региональные школы обладают уникальным опытом, поэтому взаимное общение идет на пользу всем. И наша российская архитектура от этого только выигрывает.
В союзе работают профильные советы, которые занимаются всеми аспектами архитектурной и градостроительной деятельности. Эксперты этих советов представляют практически все регионы России и тесно взаимодействуют с самыми разными организациями и прессой. К нам часто обращаются за комментариями, и мои коллеги всегда в курсе происходящего в архитектурном мире. Мы постоянно занимаемся повышением квалификации архитекторов, помогаем им развиваться и жить в новых реалиях. Уже много лет при Союзе московских архитекторов работает кафедра комплексной профессиональной подготовки, которую мы создали вместе с МАРХИ, — я возглавляю ее с самого начала. Преподавание в институте — это теория, занятия по проектированию, живописи, рисунку и прочее. А как после окончания института организовать свое бюро, как взаимодействовать с заказчиками и строителями? Как решать юридические и этические вопросы — этому в институте не учат, но знания такого рода просто необходимы начинающим архитекторам — кафедра вводит вчерашних студентов во взрослую жизнь.
Помимо этого, мы проводим от восьми до двенадцати архитектурных фестивалей в год. Летом этого года прошли фестивали «Архитектурное наследие» в Рязани, «Дерево в архитектуре» в Рыбинске, в сентябре — «ЭкоБерег» в Светлогорске. И традиционно этот фестивальный цикл осенью завершает самый крупный международный фестиваль «Зодчество» в Москве. И когда из года в год я вижу нескончаемый поток людей разных возрастов и профессий, которые идут смотреть и понимать архитектуру, я чувствую, что мы реализуем главную миссию нашего союза: сводим на одной творческой площадке архитекторов и тех, ради кого проектируем, строим, придумываем города…
Седьмого июля в России отмечали День архитектора. Это тоже ваше мероприятие?
Вы знаете, что это был первый официальный День архитектора в стране? У всех был свой профессиональный праздник, а у нас не было. Мы пять лет добивались того, чтобы в России отмечали такую важную дату на государственном уровне, и в конце концов это случилось. Весной 2025 года Михаил Мишустин подписал соответствующий указ. Конечно, мы устроили очень красивый праздник в Гранатном переулке. Во всех залах Центрального дома архитектора, во внутреннем дворике были развернуты экспозиции наших друзей, партнеров и соратников. Выступали музыканты, артисты, которые получили архитектурное образование: Петр Налич, Ольга Кормухина, рок-группа под управлением нашего коллеги, замечательного практикующего архитектора Бориса Уборевича-Боровского. Праздник состоялся!
Как бы вы — архитектор — охарактеризовали свое отношение к Москве?
Нам всем кажется, что раньше Москва была краше, — знаете почему? Потому что мы были молоды. Тогда все вокруг было интереснее и прекраснее. Голова светлая, никаких негативных мыслей, колени не болели. Опять шучу…
Если говорить о столице серьезно, то я совершенно уверен: в архитектурном аспекте Москва — один из самых привлекательных городов в мире. Для меня ее эклектика является достоинством, которое во многом создает невообразимую, удивительную, прекрасную интригу в ткани города.
Архитектурная эклектика возникла в столице после пожара 1812 года — Москва сгорела, а потом постепенно-постепенно стала как‑то выстраиваться. А уж если вспоминать про генпланы… Сносили целые кварталы, прорубали новые улицы, передвигали дома. Подобное происходит в Москве не первую сотню лет. Каждая новая власть в столице берет на себя смелость сказать: «Это здание не годится, сделаем лучше». Хорошо это или плохо? Покажет будущее. Но сегодня в Москве очень многое строится на мировом уровне, есть постройки высочайшего качества и эталонного архитектурного стиля, это факт.
Вы не только архитектор, но еще и художник, у которого проходят персональные выставки…
В начале жизни я любил и людей, и природу, и архитектуру — в общем, любил все и всех… А со временем понял, что не могу больше смотреть на все вышеперечисленное привычным влюбленным взглядом. И стал свою «нелюбовь» переносить на холст. Если вы внимательно посмотрите на портреты моей кисти, то они все своеобразные, провокационные. Обнаженную натуру много рисую — под тем впечатлением из детства, которое со мной осталось на всю жизнь. Отдыхаю ли я, когда пишу картину? Если честно, живопись — это каторга: встаешь с утра к холсту, и, пока в обморок не упадешь от бессилия, ты от холста не отходишь. Разве это отдых?
Но, по-видимому, кураторы в моих картинах что‑то находят, уже несколько выставок прошло. Вот сейчас в Китай свои работы повезу. Надо еще пополнить экспозицию: многие портреты я просто дарю тем, кто на них изображен.
Со временем я понял разницу между профессиями художника и архитектора: художник может не писать, если не хочет, а вот архитектор должен все время работать.
Вы ведете программу на «Радио Культура» — как вышли в эфир?
Меня просто пригласили сделать программу об архитектуре. Записываю сразу несколько передач с разными героями, полчаса один эфир. Интересно получается, потому что я знаю, что спросить у каждого. Это архитекторы, с которыми я знаком много лет, но при этом в наших диалогах они раскрываются для меня по-новому. Беседуем непринужденно, без заготовок, время проходит незаметно и, надеюсь, увлекательно для слушателя. Обязательно задаю всем два каверзных вопроса. Архитектура — это искусство? Ну, тут просто россыпь разных ответов. И второй вопрос: нужна ли архитектура России? И снова отвечают все по-разному. Но это действительно сложные вопросы. А все остальное просто. Где родился? Что делал? Кто жена? Как собаку зовут? И прочее. Такие милые, легкие беседы.
Николай Иванович, вы — первый и пока единственный российский архитектор, который был удостоен международной Премии Огюста Перре за выдающийся вклад в применение современных технологий в архитектуре. И у вас есть звание «Народный архитектор РФ». Что для вас ценнее?
Премию мне дали по совокупности за ряд проектов: терминал аэропорта Внуково, Живописный мост и несколько станций метро. Международная премия — дело случая. Вообще все в жизни — дело случая. И Живописный мост, который мог бы не случиться в моей жизни. И аэропорт Внуково, где мы построили подземный железнодорожный терминал, а заказчику так это понравилось, что в результате нам предложили продолжить работу. Или теперь уже знаменитое «Яйцо Сокола» на Ленинградском проспекте — трансбордер, в котором трамвай разворачивается на 180°. Всего этого могло и не быть. Но заказчику нравились проекты, и они реализованы. С наградой то же самое. Она присуждается раз в три года, Россия несколько раз подавала на конкурс свои проекты, и все мимо… В 2017 году подали заявку на меня, и вдруг — премия. Я не могу объяснить почему. Конечно, это приятно. Но основная моя награда, безусловно, народный архитектор. Тот, кто строит для народа. Не элитные виллы, а объекты, которыми ежедневно пользуются миллионы людей. И это уже не случайность, это благодарность государства. Нас всего‑то, народных, по всей стране десятка три, не больше. Конечно, это очень почетно.
Есть ли у вас любимые места в Москве?
Я не буду оригинален — естественно, весь центр внутри Бульварного кольца. Бывает, после работы пешком иду с Гранатного по бульварам: скажем, до Музея Пушкина на Волхонке, а то и до Третьяковской галереи, — красота! Очень люблю эти музеи. Поскольку сам балуюсь живописью, то хожу в них с профессиональной целью: посмотреть на конкретные картины.
Самое время спросить про ваши главные смыслы в жизни…
Знаете, что я люблю в жизни больше всего? Лежать на диване с собакой Рексом и кошкой Мусей. Часто ли удается так полежать? Нет, конечно. Потому и люблю, что это крайне редкое удовольствие. Как тут с моей работой под землей и на земле остановиться и лечь на диван?..
