Беседовала Екатерина Ващенко
Анна Галицына предпочитает работать в технике масляной живописи. Экспериментируя с различными наложениями, она сочетает в своих картинах фигуратив и абстракцию. Ее работы, как горный ветер, прохладный, свободный, проходящий гигантские расстояния, приковывают к себе внимание зрителя и помогают ему замедлиться, почувствовать, понять про себя что-то новое… Именно в этом Анна и видит смысл своего творчества.
Анна, вы учились классической академической живописи в МГАХИ им. В. И. Сурикова и современному искусству в Московской школе современного искусства (MSCA). Какое из этих образований помогло вам найти себя и свой стиль в творчестве?
Я убеждена в том, что художник, как и любой другой профессионал, будь то врач, юрист или учитель, должен иметь в первую очередь базовое образование. И только после получения академического образования можно начинать поиски себя и своего особого стиля. Почему-то об этом в современном искусстве часто забывают. Именно школа современного искусства дала мне возможность расширить свои границы, выйти за рамки привычного и немного, что называется, похулиганить, потому что в академической живописи это, мягко говоря, не приветствуется. Академическое образование позволяет более ясно выражать свои мысли с помощью «базовых настроек»: композиционно, в цвете, в форме. А обучение современному искусству дает возможность расширить эти границы. Получается такое комбо, которое я рекомендую абсолютно всем, кто занимается искусством. Это тот самый «роскошный максимум», когда благодаря сильной базе и дополнительному образованию художник имеет возможность широко смотреть на мир, не бояться делать что-то новое, ошибаться, снова искать себя. Мне кажется, именно так это и работает. Во всяком случае, для меня.
Масляная живопись имеет сильный тактильный и обонятельный маркер. Почему чаще всего вы пишете именно маслом?
Масло появилось в моей жизни, еще когда я была ребенком. Мне было лет десять, когда родители подарили мой первый набор для пленэра. И я отчетливо помню, как я в деревне летом ходила с пленэрным ящиком и пыталась нарисовать какие-то пейзажи.
Масло более пластичное, чем, например, акрил или темпера. Эти материалы быстро сохнут, они подходят для работы с лессировками. А масло совсем другое: им можно писать корпусно, нанося краску плотными, кроющими, непрозрачными слоями, а можно — более лессировочно, то есть делать на холсте тонкие, полупрозрачные слои краски поверх уже высохшего нижнего слоя. Можно густо, а можно — прозрачно. Масло позволяет решать самые разные задачи, которые ты ставишь перед собой как художник. Например, одну часть работы можно выполнить более корпусным письмом, другую — более прозрачным и легким. Я очень хорошо отношусь ко всем материалам, обожаю тушь, карандаши, уголь. Мне кажется, художник должен использовать разные материалы и менять их для того, чтобы находить идеальные решения для определенных картин. Тут не важно как, важно, что именно ты хочешь сказать. Но как бы то ни было, масло — моя отдельная любовь. И запах самой краски, и запах растворителей — для меня это всегда какой-то особый творческий флер.
Как вы понимаете, что холст уже представляет собой целостную, завершенную работу и к нему больше не нужно прикасаться кистью?
На этот вопрос мне хочется ответить, как когда-то Джексон Поллок ответил журналистам на вопрос: «А как вы понимаете, что ваша работа закончена?» Он сказал так: «А как вы понимаете, что вы достигли оргазма?» Мне кажется, это очень емкое, понятное и точное определение того, как художник осознает, когда работа закончена. Это что-то абсолютно интуитивное. Невозможно сказать, где ты ставишь точку. Ты просто это чувствуешь.
Складывается впечатление, что вы часто сталкиваете цифровой мир с классической живописью. И это очень логично в наше время. Но все же — какое главное человеческое чувство, зашифрованное в ваших работах, не смог бы расшифровать искусственный интеллект?
Искусственный интеллект не может придумать ничего нового, он использует лишь то, что уже есть в доступных ему базах данных. На данный момент, во всяком случае. Это, собственно, его главное отличие от человека, способного чувствовать. ИИ никогда не уловит инсайт. В моих картинах много трансформации, преодоления и перехода в новое состояние, как внутреннее, так и внешнее. Трансформация и преодоление — это всегда про душу, про более сложную материю. Да, наверное, ИИ может технически описать работу, но заглянуть в самую суть, чтобы до мурашек по коже, — вряд ли.
Я использую современные технологии только в качестве блокнота с сырыми заметками: фиксирую рабочие моменты, делаю эскизы, работая с новыми формами. Не более того. И я не разделяю попытки некоторых художников полностью создавать идею с помощью ИИ.
Вы много экспериментируете с текстурами и многослойностью. Бывало ли такое, что случайная ошибка в наложении слоев или дефект материала полностью меняли первоначальный концепт работы?
Иногда, делая ошибку, ты находишь новый ход. И именно ошибки дают возможность создать что-то новое, поэтому их не нужно бояться. Ошибка — это часто про новое решение, пластическую форму, сочетание цветов. Искусство — это не хирургия, здесь можно нарушать правила. У меня был эксперимент, когда у себя в социальных сетях я выкладывала эскиз и готовую картину. И знаете, часто это были две совершенно разные работы. Я не знаю, как это работает, но это правда. Кажется, ты идешь по намеченному плану, но выходит совершенно иное. В этом и есть прелесть творчества — оно трансформируется и меняется. И зачастую это происходит как раз и за счет ошибок в том числе.
В ваших работах прослеживаются элементы северной культуры. Откуда появилась эта связь?
Мои родители родом из Костромской области, и все свое детство я фактически провела на стыке тайги и северных лесов с морошкой, клюквой, болотами, северными ветрами, холодными реками. И все это впиталось в меня, стало моей неотъемлемой частью. Поэтому история про северные народы — это, скорее, попытка сблизиться с тем, что мне всегда откликалось.
Вообще, мне кажется, что северные народы в силу удаленности от цивилизации сохранили ядро своей культуры гораздо больше, чем, например, жители Средней полосы. Многое, к сожалению, утеряно, но образ жизни и некоторые традиции остаются неизменными. И в этом очень много красоты, с которой мне нравится работать. Мне кажется, это должно быть интересно тем, кто живет в России, потому что наша страна такая огромная, такая разная. И так увлекательно изучать ее с разных сторон.
Судя по вашим социальным сетям, горы и восхождения — важная часть вашей жизни. Расскажите, как это началось.
Горы — это моя душа, мое место силы, мой дом. Все началось с того, что еще в юношестве я попробовала прокатиться на сноуборде в Красной Поляне. Там и родилась моя любовь к горам. Я объездила всю Европу, Альпы, Карпаты. Прокатилась на сноуборде везде, где только можно. Трекинг на низких высотах до 3–4 тыс. м над уровнем моря тоже был в моей жизни всегда. Но потом появились восхождения…
Я уже поднялась на Эльбрус и Килиманджаро, сейчас планирую трекинг вокруг горы Кайлас в Тибете. Возможно, звучит амбициозно, но мне очень хочется покорить все семь вершин и стать первым художником, который это сделал. И даже первым художником, взошедшим на Эверест.
Я очень люблю Николая Рериха и не знаю никого, кто бы лучше писал горы. И я пришла к тому, что эта тема появилась и в моей живописи. Наверное, по-другому быть не могло.
Горы — это не просто красота, это мощь, это суровая стихия, это место для сильных и честных людей. Это место, где ты меняешься, трансформируешься, переходишь на новый уровень понимания себя. Горы принимают не всех, многие альпинисты поплатились здоровьем и даже жизнью за свою одержимость. Горы — это огромная опасность, и об этом нельзя забывать. Мне кажется, я выбрала правильный путь, раз горы меня принимают.
В последние годы мы наблюдаем настоящий бум коммерческого альпинизма и любительских восхождений. Как вам кажется, почему многих потянуло в горы?
Наверное, потому что люди устали от лживости, от какой-то внешней мишуры. Многие ходят за простотой, за чистотой, за тишиной. Внутренней тишиной. В горах можно найти себя настоящего, потому что там не имеет значения, кто ты и чего добился. В горах все равны. Это и привлекает многих. Кто-то сбегает в горы от своих внутренних кризисов, пытается найти ответы на важные вопросы. Кто-то посвящает горам себя полностью и ставит мировые рекорды — я очень горжусь нашими девочками Алиной Пековой и Николь Ковальчук, которые уже покорили все 14 восьмитысячников планеты. Ну а кто-то идет в горы, потому что альпинизмом занялись публичные люди, и восхождения тоже отчасти превратились в контент. Лично я пошла в горы, чтобы понять, что я могу и кто я вообще такая.
Можно ли сказать, что создание картин стало для вас способом побега от перегруженного информацией мира? Или это скорее попытка этот мир упорядочить?
Несколько лет назад я спросила у своего знакомого художника Юрия Шабельникова, как можно не писать. Он ответил очень емко: «Если можешь не писать, не пиши». Я пишу картины не потому, что сбегаю от реальности, не потому, что это арт-терапия или попытка изменить мир, просто я не могу этого не делать. Творчество — это часть меня. Если я долго не рисую, мне становится очень плохо. Если мои работы хоть как-то изменят мир, сделают людей добрее и внимательнее друг к другу, научат их различать хорошее и плохое, видеть в искусстве не только деньги, но и красоту, я буду безумно счастлива. Но задачи как-то повлиять на мир или сбежать от него у меня нет. Я просто не могу не писать картины.
У меня задача другая: эмоционально воздействовать на зрителя, натолкнуть его на размышления, помочь ему замедлиться и обратиться к себе. Я сторонник того, что не зритель формирует художника. Именно художник должен воспитывать у зрителя вкус. И это большая ответственность, поскольку нужно думать о смыслах, о качестве, о том, что ты несешь в этот мир.
Расскажите, как вам пришла идея сделать перформанс: развернуть холст, взять тушь и попробовать запечатлеть с помощью движений свои ощущения нахождения в пространстве. И самое важное — какие эмоции у вас вызвал результат?
Перформанс для меня — это еще одна попытка самовыражения. В какой-то момент я пришла к пониманию, что мое тело — это тоже инструмент, с помощью которого я могу что-то рассказать. И тело может выразить то, что не под силу кисти. Так появилась идея сделать танец на холсте, прожить этот опыт и поделиться им. Помню разговор с Павлом Гришиным, у которого я училась современному искусству. Совершенно внезапно мне пришла идея потанцевать на холсте, и Паша меня поддержал. Для меня это стало неким переходом, освобождением от комплексов и своей закрытости. Я стала более свободной, начала мыслить по-другому. И через какое-то время поняла, что хочу повторить этот опыт.
Всего у меня было три перформанса. Без публики, это было запечатлено на камеру. Я работаю вместе с замечательной фотохудожницей Сашей Муравьевой, которая понимает меня без слов. Именно она снимает видео и делает фотографии. Последний перформанс был связан с транспозицией. Подобные эксперименты — это всегда выход из зоны комфорта, переход на новый уровень понимания себя, это рост. Я искренне считаю, что это одна из самых лучших моих работ, потому что она отражает не внешнюю картинку, а эмоции и чувства. И именно внутренние переживания больше всего трогают зрителя. Возьмем, например, творчество Марины Абрамович, Марка Ротко или Джексона Поллока — это все про крик души. И каждый зритель слышит его вне зависимости от своих знаний в сфере искусства. Чтобы почувствовать и проникнуться, знания не нужны. И это самое важное.
Удалось ли вам найти ответ на вопрос «Что такое сон?», который вы задавали в серии «Слияние»?
Серия «Слияние», скорее, больше про гедонизм. И мне кажется, что эта тема остается открытой. Я уверена на 100%, что будет еще не одна подобная работа. Это та серия, которую я абсолютно точно буду продолжать, потому что мне хочется и дальше рассказывать о слиянии душ и энергии. За драпировкой постели скрывается что-то очень чувственное. Это может быть и страсть, и нега, и усталость, и лень. Все зависит от цвета, от состояния, форм, которые получаются в работе над этими слияниями. Тема сна дико интересна — куда мы погружаемся, когда спим? Возможно, в параллельную жизнь. Мне кажется, что сон — это некое связующее звено между людьми, которые нам снятся, между событиями, которые произошли или произойдут в будущем. Но точного ответа у меня нет, поэтому я и продолжаю изучать эту тему.
Что вас как художника ранит больше всего?
Наверное, больше всего меня ранит равнодушие. Нет ничего хуже, чем зритель, которому все равно. Пусть лучше ему не нравится картина, чем он просто пройдет мимо. И это касается не только творчества — в жизни все точно так же.
Каково это — отпускать работы, в которых зашифрованы ваши личные переживания, в частные коллекции, где они станут частью чужого интерьера?
Отпускать работы очень сложно. Каждый раз это просто катастрофа, как прощание со своим ребенком. Особенно это касается работ, которые мне очень нравятся, в которые я особенно много вложила. Но, как говорят буддисты, привязанность — это путь к страданиям. Поэтому я стараюсь думать о том, что принесет моя работа человеку, в коллекции у которого она окажется. И если это будет что-то хорошее, это сделает меня чуточку счастливее. Когда картины просто складируются и пылятся в мастерской у художника, они теряют и смысл, и ценность. А еще, должна признаться, я люблю дарить свои картины.
Если бы ваша художественная практика была природным явлением, то каким именно? Это замерзающий лед, весеннее половодье, плотный московский туман или что-то другое?
Мне бы хотелось, чтобы это был горный ветер: прохладный, свободный, проходящий сквозь гигантские расстояния. Не ледяной, а именно прохладный. Такой, как бывает высоко в горах. Ветер свободы.
Поделитесь вашими смыслами жизни на сегодняшний день.
Это, пожалуй, самый сложный вопрос. Наверное, какое-то время назад я бы сказала, что это дети и семья. Но сейчас я смотрю шире. Есть только один смысл жизни — это сама жизнь. А дальше каждый решает, из чего должна состоять его жизнь: дети, семья, друзья, реализация, путешествия… Тогда все и наполняется смыслом. И еще важный момент — жизнь ни в коем случае нельзя откладывать на потом. Этого «потом» может не быть. Живите здесь и сейчас.
Фото Александра Муравьева и личный архив Анны Галицыной
